И снова вопрос диспетчера остался без ответа.
– Мне нужно идти, – говорю я Мишель, которая все еще тупо смотрит на меня, и открываю дверь. Свежий апрельский воздух приятно охлаждает мое разгоряченное лицо. Мне ничего не видно с того места, где я стою, но, повернув голову, слышу чей-то крик. И бегу в ту сторону, откуда он раздается. Моему взору открывается место аварии. Оно в двадцати метрах от меня, и я вижу светоотражающие жилеты, разбросанные дорожные конусы и заднюю часть «Джипа». Она висит в воздухе, колеса вращаются. Я ускоряюсь, и крики становятся громче. Кричит мужчина. Он лежит на боку рядом с «Джипом» в окружении дорожных рабочих, сидящих на корточках вокруг него. Он ранен? Он кричит из-за травмы головы? Я подбегаю к месту аварии, и у меня есть всего полсекунды, чтобы понять, что произошло. Вдруг кричать начинают все. На меня. Вероятно, они увидели мой жилет с эмблемой полиции и наручники на поясе.
«Он въехал прямо в яму!»
«Да он просто псих!»
«Хорошо, что он никого не переехал!»
Заметив меня, дорожные рабочие начинают кричать. У меня совсем мало времени, чтобы понять, что произошло и что мне нужно сделать.
Слова сливаются друг с другом, пока я пытаюсь понять, что делать дальше. Что нужно предпринять в первую очередь? Задние колеса «Джипа» зависли в воздухе, и все еще вращаются. Капот находится в яме, в которую въехал автомобиль. Дверь с водительской стороны открыта, и примерно в метре от нее лежит на земле водитель. Красно-белое ограждение валяется на дороге, несколько шокированных жителей вышли из своих домов. Я предполагаю, что лысый водитель, которого я видела раньше, не справился с управлением и въехал в яму. Обхожу место аварии. На меня смотрят рабочие. На их лицах отражается разочарование.
– Вы этот? – спрашивает рабочий слева, подняв брови.
Ты должна сдержаться. Ты справишься.
– Я полицейский, да, – отвечаю я и киваю в сторону водителя. – Вам нужна скорая помощь?
Теперь говорит другой рабочий. Его шапка съехала набок, и он дышит, как собака.
– Скорая помощь? – хохочет он, словно я рассказала самую смешную шутку на планете. – Послушай, дорогая, тут нужно лишь подкрепление.
Только после этих слов я начинаю по-настоящему понимать ситуацию. Водитель не ранен – ему просто не дают сбежать. Рабочие удерживают его, а не зажимают раны. Когда мой разум немного проясняется, я, наконец, слышу, что кричит водитель. И слова неприятны.
– Ты, пакистанский хрен, отпусти меня, – слова вылетают из его рта как яд, на губах пузырится слюна. – Отпустите меня, идиоты.
Я нагибаюсь и внимательно смотрю на него. Он примерно моего возраста. Одет в мешковатую футболку и широкие спортивные штаны. Он запыхался, но все еще очень возбужден. Я снимаю наручники с пояса и знаком даю понять рабочим, чтобы они свели запястья подозреваемого. Те с легкостью это делают, и я с облегчением вздыхаю, когда мне удается застегнуть наручники, ничем не выдав в себе новичка. Теперь работать будет полиция. Вы можете отойти. Парни отпускают подозреваемого и, отряхиваясь, отступают. На месте аварии остались только он и я. Подозреваемый успокоился, и я стою рядом с ним какое-то время, держа его за наручники. Он все еще лежит на боку. Поворачивает голову в мою сторону, и я вижу на его щеке, которая была прижата к асфальту, ссадины.
Только спустя несколько секунд я понимаю, что рабочие не зажимают раны водителя, а удерживают его на месте.
– Могу я встать, мисс? Пожалуйста!
Мне еще только предстояло узнать, что слово «мисс» часто свидетельствует о том, что подозреваемый уже отбывал тюремное заключение. Так заключенные обращаются к надзирательницам. Однако тогда я об этом не знала. Я работала всего три недели.
Он успокоился. Он худой. Почему нет?
– Хорошо.
Я тяну за наручники, и подозреваемый встает. Еще до того, как успевает вытянуться в полный рост, я осознаю свою ошибку. Он хоть и худой, но высокий. Очень высокий. Выше 180 сантиметров. Я не отрываю от него взгляда и наблюдаю, как он выпрямляется и возвышается надо мной. Вот дерьмо.
В моей рации раздается треск, и я слышу, что диспетчер называет мой номер.
– 215 Эн Ай, прием! Вы на месте?
Я отрываю одну руку от наручников, чтобы ответить, и подозреваемый пользуется этой возможностью. Он делает выпад в сторону рабочих, выставив голову вперед. Они отпрыгивают.
– Я доберусь до вас, мать вашу! Не с тем связались, ублюдки!
Я отпускаю рацию и снова хватаюсь за наручники обеими руками. Изо всех сил удерживаю подозреваемого, и, пока он продолжает тянуть, подошвы моих кроссовок скользят по щебню. Рабочие стоят на тротуаре, посреди дороги остались только я и этот парень. Он начинает таскать меня по кругу, в глазах у меня мельтешит, люди слились в одну разноцветную линию.
– Я туда не вернусь! – кричит он, пытаясь вырваться.
Теперь я четко вижу тюремные татуировки на задней стороне его шеи. Пока он извивается, я замечаю следы от инъекций на голых руках. Его голову пересекает большой шрам, похоже, от ножа. Я понимаю, что не заметила этих деталей раньше по своей неопытности. Из его рта вылетает слюна, пока он выкрикивает ругательства в адрес каждого присутствующего. Он тянет во всех направлениях, пытаясь вырваться. Приглушенный звук рации снова доносится до моих ушей: «215, прием!…215, вы слышите?»
Слишком поздно замечаю татуировки на шее и следы от уколов на руках – Этот парень отбывал тюремное заключение. Я недооценила его.
Я не могу добраться до рации. Мои руки вспотели и перестают удерживать наручники. Я скольжу по щебню и жалею, что не надела ботинки. Всеми силами стараюсь его удержать, но он не сдается. Он знает, что ты слабая. Он видит тебя насквозь. Я отбрасываю все сомнения и сосредоточиваюсь на его запястьях в наручниках. Мы продолжаем двигаться по кругу. Из пучка, в который я собрала волосы утром, выбиваются пряди и падают мне на лицо, прилипая ко лбу и закрывая обзор. Я мечтаю отбросить их, но руки заняты.
– Внимание всем постам! Отправляйтесь на Сейнт-Питерс-Кресент, полицейскому срочно требуется помощь.
Я поворачиваю голову влево и вижу, что один из рабочих прижимает к уху телефон. Он не сводит с нас глаз. Слава богу. На этот раз рация не молчит. Я слышу позывные групп быстрого реагирования, которые отвечают по очереди, понимая, что коллега в беде. Теперь я одна из них, и они заботятся обо мне. С облегчением закрываю глаза. Скоро они будут здесь. Но подозреваемый тоже все это слышал. Он перестает тянуть и пытается повернуться ко мне лицом, я резко отступаю назад.
– Я туда не вернусь, – сквозь зубы процеживает он и снова начинает извиваться всем телом, пытаясь вырваться. Хорошо, что я застегнула наручники сзади. Он не может полностью повернуться ко мне, при каждой его попытке меня уводит вбок.
– Если бы ты не была бабой, то уже валялась бы на земле, – кричит он.
У меня стынет кровь. Пожалуйста, не нападай на меня. Вены на его висках выпирают, поскольку под кожей совсем нет жира. Его запястья исцарапаны наручниками и кровоточат. Я слышу звуки сирены вдалеке и впервые за время нашей борьбы чувствую в себе силы. Помощь уже в пути.
– Прекратить сопротивление! – кричу я громко и уверенно.
Звуки сирены становятся все ближе, и он слабеет. К тому моменту как три полицейских автомобиля со скрежетом останавливаются возле нас, он уже тянет вполсилы. Через несколько секунд рядом с нами оказываются двое полицейских-мужчин. Они забирают у меня подозреваемого так же, как взрослые конфискуют у ребенка ножницы. Громко выкрикивают приказы и прижимают его к капоту припаркованного фургона. Я стараюсь не дрожать, когда ко мне приближается сержант. Выпрямляю спину и сгибаю пальцы, в которых неожиданно появляется боль. Пока работает группа быстрого реагирования, я чувствую себя двухлетним ребенком. Ребенком, которого только что спасли большие мальчики.
– Это Эн Ай 84, прием!
– Говорите, 84.
– Я здесь с 215. Она в порядке.
Я не понимаю, почему мне кажется, что он зол: из-за тона его голоса или сильного шотландского акцента.
Я объясняю, что произошло, и меня как новичка учат составлять полицейский отчет. Мне говорят, за что арестовывать подозреваемого. При аресте я произношу предостережение как можно увереннее. У задержанного вдруг разболелась шея, и мы вынуждены отвезти его на прием к врачу, прежде чем отправить в изолятор временного содержания. Я провожу с ним в отделении неотложной помощи более четырех часов, где ему делают рентген, чтобы исключить перелом. Все это время он остается пристегнутым к каталке для перевозки больных. Устав от оскорблений и угроз в мой адрес, он наконец рассказывает, что его зовут Уэйн, что после ножевого ранения у него осталось только одно легкое, что, если бы не это, он бы непременно сбежал. Он признает, что я в неплохой форме для полицейского, и предлагает мне выпить с ним. Я вежливо отказываюсь. Через некоторое время ко мне присоединяется еще один сотрудник полиции, и, когда Уэйна признают здоровым, мы отвозим его в изолятор временного содержания в фургоне с эмблемой Службы столичной полиции.
Я пишу отчет, допрашиваю Уэйна и заполняю все необходимые документы. Пробиваю его по национальной компьютерной базе данных и узнаю, что он один из опаснейших грабителей в боро, известный нападениями на полицейских. Его отпускают под залог, и я провожаю его из камеры в холл. Уходя, он непринужденно машет мне рукой, словно мы с ним старые друзья, которые встретились за чашкой кофе. Я качаю головой, размышляя о кардинальных переменах в поведении Уэйна.
Закончив с бумажной работой, я покидаю участок. На часах 22:30, и у меня еще полно времени до последнего поезда. Сегодня вечер пятницы, и все вагоны метро забиты кутилами. Я им не завидую – мне хочется просто лечь спать. Прижимаюсь головой к вибрирующему стеклу, отделяющему двери от сидений, и закрываю глаза. Шум метро искажается и превращается в приглушенные голоса диспетчеров и ответы полицейских, хотя моя рация уже лежит в шкафчике в полицейском участке. Я мысленно анализирую события дня. Я могла справиться лучше. Интересно, что подумали обо мне полицейские из группы быстрого реагирования? Еще одна бесполезная девчонка в полиции. Я думаю о том, как расскажу обо всем другим стажерам и своему сержанту. А еще я думаю о Уэйне. Как люди примерно одного возраста могут быть настолько разными? Как бы сложилась моя жизнь, если бы я была им, и наоборот?
Я думаю о том, чему он меня научил. Оцени обстановку, прежде чем подходить ближе. Будь особенно предусмотрительной, если ты одна. Если кто-то уже лежит на земле, пусть там и остается. Я иду от метро на железнодорожную станцию, а оттуда – к своему дому, тихо открываю дверь, стараясь не разбудить родителей. Никто не стал меня дожидаться, но мне этого и не хотелось. На столе лежит кучка подарков и записка. Я читаю ее: «Ужин в холодильнике. Отпразднуем твой день рождения завтра? С любовью, мама».
03. Фрэнсин
Я чувствую запах изолятора временного содержания еще до того, как успеваю открыть дверь. Это запах алкоголя, пота, грязных носков и чего-то гниющего. Кажется, что вонь, исходящая из камер, заполняет все вокруг. Я вздыхаю и с горечью пытаюсь смириться с тем, что буду чувствовать ее на коже и волосах даже после окончания смены. Ввожу код и открываю главную дверь.
Войдя внутрь, я оказываюсь между входной дверью позади меня и толстыми металлическими воротами от пола до потолка впереди. Я ввожу уже другой код, первая дверь закрывается, и открываются ворота. Эти двери, которые никогда не открываются одновременно, являются дополнительной защитой от тех, кто хотел бы сбежать. Уже не в первый раз я удивляюсь, кому пришло в голову покрасить решетки в кремовый цвет. Слишком блеклый оттенок для ворот, напоминающих о Средневековье. Приходите провести время в нашем изоляторе, где койки пахнут мочой, а официанты будут приносить вам неограниченное количество чашек чая с семью ложками сахара! Приподняв бровь, я прохожу по короткому коридору мимо двух пустых комнат для допросов слева от меня. Толкаю плечом еще одну дверь, поворачиваю холодную металлическую ручку и ощущаю, как зловонный воздух ударяет мне в лицо. Приглушенные звуки превращаются в стук, смех и крики.
Стук исходит из камер. Это монотонный звук. Я представляю, как заключенный, лежа на полу, снова и снова бьет ногами в носках по металлической двери камеры. Крики издает возбужденный заключенный, который, похоже, пытается пробить головой стол сержантов. Его «поработители» в униформе стоят по обеим сторонам от него и держат за предплечья, закатывая глаза. Смеется Тони, частично скрытый из виду на маленькой кухне. Он уставился в свой телефон. Я пробираюсь на крошечную кухню, забитую упаковками пакетированного чая и кофейными чашками, и разогреваю еду для заключенных.
В изоляторе смешиваются вонь алкоголя, пота и грязи. Этот запах будет со мной до конца дня.