Пролог
Сколько раз вы оказывались в настоящей опасности? Сколько?
До этого дня я ни разу не считала, потому что если начать, то придётся признать, что было и «до», когда каждый взгляд не был прямой угрозой. И «после», когда нужно улыбаться и приветливо кивать каждому прохожему — достаточно для восприятия, но недостаточно для анализа.
И я сделала это: вышла в сеть, в аккаунт Мики.
Пальцы дрожали. Пять. Четыре. Кулак.
Я показала это быстро, пока никто не видел, пока я думала, что никто не видит. Пусть кто-то с той стороны экрана заметит и сделает то, что должен.
Спасение — это абстракция, о Боге вспоминают лишь под пыткой, но шанс есть даже у меня…
1. Город в пепле
15 января, Вальтерсхольм
Машина вздохнула и застыла у парадного подъезда здания городской администрации.
Мика вывалилась из водительской двери, размахивая сумкой, понеслась к дубовым дверям. Я последовала за ней.
— Ты уверена? — мой голос прозвучал хрипло. Вопрос не требовал ответа, который был пригвожден к её лицу гримасой, которую она называла улыбкой.
Она кивнула один раз.
Вокруг падал снег. Зная всю историю нашего путешествия, он очень напоминал мне пепел. Каждая снежинка с идеальной шестигранной структурой медленно накрывала Вальтерсхольм, скрывая все секреты.
Здание администрации — строгий трёхэтажный дом из серого известняка, упрощённый северный ренессанс: никаких колонн и пафоса. Узкие стрельчатые окна были затемнены, чтобы изнутри видеть улицу. Центральный вход — дубовые двери с медной пластиной в форме узла; над ними — надпись: «Что решено в тишине, да стоит твёрдо».
Весь фасад был украшен судорожно мигающими гирляндами и яркой мишурой. Фонарики, словно петли, висели на каждом дереве. Они мигали аритмично, в надежде создать праздничную обстановку.
Я смотрела на этот дом сумасшедших огней, и он напоминал мне труп в клоунском гриме. Его накрасили, чтобы скрыть синюшность, нацепили блестки, чтобы отвлечь от окоченения в суставах. Он стоял там, это центральное здание всего города-призрака, и сиял натужно, как последняя надежда утопающего, который уже наглотался воды.
Мика уже исчезла в светящейся пасти. Я сделала шаг. Снег-пепел хрустнул у меня под ногой тихим звуком ломающейся маленькой косточки.
Внутри администрации пахло медовым антисептиком и тоской.
Нас встретила женщина. Улыбка на лице была поставлена так тщательно, будто её нарисовали по трафарету поверх настоящего выражения. Приветливость, доведённая до абсурда.
— Я — Мелания. Мистер Уотсон предупредил.
Она выдала два ключа — пластиковые брелоки с логотипом «Вальтерсхольм»: стилизованная волна или, может, язык пламени. Дешёвый ширпотреб без вдохновения.
— Завтра за вами придет проводник, и вы сможете сами посмотреть на наши богатства и дары, — сказала она, и фраза прозвучала как заученный рекламный слоган. Богатства. Дары. Слова-крючки для тех, кто продал квартиру в городе и переехал сюда, надеясь на чудо.
Мика улыбалась и молчала, как и я. Молчание было лучшим способом наблюдения из всех возможных.
— Что-то еще? — спросила Мелания, недоумевая от тишины с нашей стороны.
Она достала два листа и протянула нам. Бумага была неприятно гладкой и дорогой.
— Что это? — спросила я, хотя уже знала. Всегда полезно услышать, как они это назовут.
— Так, — ответила Мелания, не глядя и указывая рукой на два мягких кресла у стены. — Соглашение о нераспространении информации.
«Так». Минимализм, призванный снизить важность. Пустяк, формальность, которую нужно просто подписать в мягком кресле.
Я взяла лист. Шрифт Times New Roman, одинарный интервал. Стандартный юридический язык, составленный так, чтобы усыпить бдительность. Главный пункт был в середине третьего параграфа: «…а также обязуется не разглашать любые сведения, полученные в ходе пребывания на территории комплекса «Вотива», которые могут быть истолкованы как коммерческая или духовная тайна Общества».
Мика уже рылась в сумочке, ища ручку. Её глаза бегали по строкам, выхватывая фразы. Я видела, как работает её мозг: «Скандал. Секретное соглашение. Эксклюзив».
Я медленно подошла к креслу, но не села. Мягкая обивка цвета засохшей крови — ловушка комфорта, чтобы подписывали быстрее.
— А если я не подпишу? — спросила я, глядя на Меланию.
Она обернулась. Улыбка не сошла ни на миллиметр, даже стала чуть более сочувственной.
— Тогда, дорогая, — сказала она с той же нежностью, — вы не сможете увидеть Чудо. А зачем вы тогда приехали?
Вопрос висел в воздухе, риторический. И мягкие кресла, чтобы в них удобно было тонуть, пока подписываешь своё молчание.
Я взглянула на Мику. Она поймала мой взгляд и быстро, почти не читая, поставила размашистую подпись внизу листа.
Я медленно достала свою ручку и подписалась: Релл Леру.
Я подписывалас для того, чтобы получить доступ. Ключ от клетки — тоже ключ.
Мелания взяла мои бумаги, и улыбка стала теплее ещё на один условный градус.
— Прекрасно. Добро пожаловать в Вальтерсхольм. Отдохните с дороги. Завтра вас ждёт удивительный день.
Мы обе кивнули и так же молча отправились искать отель.
Отеля в городе не было, только гостевой дом. Двухэтажный сруб, стилизованный под «душевность».
Хозяйка уже стояла на пороге и ждала. Скорее всего, ей позвонили из администрации. Плотная женщина в клетчатом платье представилась Ирмой.
— Добро пожаловать, милые! Проходите, проходите. К ужину всё будет готово.
Пахло тушёной капустой и влажной древесиной. Приглашение к ужину — некий ритуал гостеприимства, ещё одна форма контроля — через желудок.
Наши комнаты были наверху, друг напротив друга. Моя — справа, Микина — слева.
Комната показалась мне нежилой: деревянная кровать, стол, шкаф, ничего лишнего. Интерьер аскета или тюремной камеры. Свежеструганные доски ничем не пахли.
Не успела я сбросить сумку, как на лестнице затопали шаги. В комнату влетела девушка лет шестнадцати, дочь Ирмы. Щеки румяные, глаза бойкие.
— Привет! Я Лина! Мама сказала вас встретить. У нас тут, — она заговорщицки понизила голос, — пока проблемы с вайфаем. Город очень новый, понимаете? Все только проводят. Немного скучно, но зато природа! И в Вотиве… ой, вы же там будете! Там вообще…
Она болтала. Поток сознания, обкатанный на каждом новом госте. Рекламный проспект в режиме реального времени. «Очень новый» — эвфемизм для «недостроенного». «Природа» — код для «здесь больше ничего нет». А «в Вотиве…» — наживка.
Я наблюдала за Микой. Видела, как в её висках пульсирует раздражение. Лина была живым воплощением всего, что Мика презирала: наивный энтузиазм, провинциальную болтовню.
— Надо в ванну и отдохнуть, — перебила Мика голосом, режущим, как лезвие. Она даже не посмотрела на девушку. — Поболтаем ещё за ужином.
И удалилась за свою дверь. Хлопнула негромко, показывая, что свои границы установила.
Лина замерла, чуть приоткрыв рот. Её монолог наткнулся на бетонную стену. Она обернулась ко мне.
— Ну… конечно, устали с дороги! — выдавила она, улыбка вернулась, чуть более напряжённая. — Ванная в конце коридора. Вода отличная, из наших скважин!
Я кивнула.
— Приятно познакомиться, Лина, — сказала я, пытаясь быть максимально приветливой.
Потом тоже закрыла свою дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине коридора.
Тишина обрушилась сразу, и я подошла к окну. Вид на темнеющую улицу, на такие же срубы. В одном окне горел свет. На улице — ни души в семь вечера.
Я прислушалась. Из-за стены тоже была полная тишина. Две молчаливые женщины в двух одинаковых коробках, подписавшие соглашения о неразглашении.
Прежде чем спуститься вниз, я постучалась к Мике. Три коротких удара костяшками пальцев —наш код, означающий: «Это я, а не кто-то другой».
Дверь тут же приоткрылась, и рука втянула меня внутрь.
Мика наряжалась в чёрное строгое платье, которое должно было кричать «серьезный журналист», но на ней выглядело как костюм для ролевой игры. Она натягивала его на бедра, не глядя на меня.
Комната была уже загромождена: открытая косметичка на столе, вещи, выброшенные из сумки на кровать. Хаос как форма защиты — она метила территорию.
— Что думаешь? — спросила я, прислонившись к косяку и просто наблюдая.
Она фыркнула, пытаясь застегнуть молнию на спине.
— Секта. Очередная гребаная секта. Какие они все тут странные. — «Странные» у нее звучало как уголовная статья. — Улыбаются, как роботы. Эта Мелания… у меня бы лицо онемело от такой улыбки.
— Я же говорила, не стоит сюда ехать, — сказала я ровно.
Мика обернулась. Ее глаза горели азартом, который я видела у нее перед каждой авантюрой.
— Нет, Релл. — Она подошла ближе. — Это стоит любых усилий. Ты видела эти бумаги? «Духовная тайна Общества». Ты слышала этот щебет Лины? «В Вотиве…» и тишина. Здесь пахнет отнюдь не капустой, а большими, жирными деньгами и большой, жирной ложью.
Она поправила полоску платья, её пальцы дрожали от нетерпения.
— И ты тут, — она ткнула пальцем в мою грудь, — только потому, что мы вскроем этот гнойник. Я — на передовой, со своим блогом. Ты — с этими своими… наблюдениями. Ты все видишь. Все эти их микродвижения, ложь в уголках глаз. Твоя работа — заметить щель, моя — всунуть в неё лом.
Она уже строила нарратив: две смелые женщины против системы, где меня использовали как инструмент.
— «Проводник» придет завтра, — сказала я, меняя тему. — Как думаешь, кто?
— Один из этих послушников-зомби. Да и неважно. — Она подошла к зеркалу, резким движением нанося помаду ярко-красного цвета. — Я его разговорю обязательно. А сейчас начну с Ирмы и её болтливой дочери. Информация есть информация.
Она повернулась ко мне, в законченном образе борца за правду в черном платье и с кровавым ртом.
— А твоя работа сегодня — смотреть и запоминать. И не выглядеть, как профайлер, ради всего святого. Ты тут хореограф, рассказывай про танцульки, можешь даже мелкой показать пару па, главное, чтобы её рот был открыт и рассказывал все про их жизнь.
Внизу позвонили в колокольчик — знак, что ужин подан.
— Поехали, — сказала Мика, и её лицо снова озарилось той же вымученной, жадной улыбкой, которую она только что презирала в других. Она уже играла свою роль.
Я кивнула, отстранилась от косяка. Мы вышли в коридор.
10 декабря, Мегаполис
История банальна до абсурда, как сценарий дешевого триллера, который сам себя пародирует.
Мика позвонила мне за месяц до этого без «привет, как дела», сразу в лоб, с хрипотцой в голосе от адреналина и, вероятно, дешевого вина.
— Релл, слушай. Я взялась за новое расследование. Ты не представляешь, там Пушка-Бомба!
Ее канал тру-крайм «Мика в деле» тогда набирал популярность. Людям нравилось смотреть, как эта яркая, почти истеричная девушка копается в старых полицейских протоколах и строит конспирологические теории. Она нашла свою нишу: правда как шоу или шоу как правда. Разницы уже не было, её манера и связи давали зрителю то, чего он жаждал: раскрытие дела, пусть даже не официальное.
— Люди массово едут жить в этот город, Вальтерсхольм. Продают квартиры в столице, бросают работу. И всё потому, что видели там Чудо. С большой буквы, да. Деньги текут рекой в их фонд. А какое чудо — никто не знает. Ни одного описания. Только восторженные отзывы и пустые глаза. Это же готовая секта! Мошенничество в особо крупных масштабах! Сенсация!
Она говорила задыхаясь. Я слышала, как стучит её клавиатура на заднем плане. Она уже гуглила, уже копировала ссылки, уже строила в голове сюжет.
— Ты же профайлер, — выпалила она. — Ты мне нужна. Поедем туда, и ты будешь наблюдать, ловить их на вранье, на микровыражениях, на всей этой… ерунде, которую ты читаешь как книгу. Мы вскроем эту бочку с дерьмом.
Тишина с моей стороны была долгой. Я смотрела в окно своей квартиры, на дождь, заливающий крыши столицы. Два года я не касалась ни одного профиля. Не открывала учебники. Не позволяла себе анализировать прохожих на улице — это превращалось в навязчивую идею, в тихий ужас.
— Я этим сто лет не занималась, — сказала я. — И я крайне плохой профайлер, Мика. Меня никуда не взяли, если ты не помнишь.
Я произнесла это без эмоций, как констатацию профессиональной смерти. Провал на финальном экзамене в академии. «Кандидат Леру демонстрирует блестящие аналитические способности, но полное отсутствие эмпатического фильтра и склонность к деструктивным выводам, что делает ее непригодной для практической работы в органах». Сухая строчка в заключении — и мой приговор. Я и сама не знала, видела ли я слишком много и слишком глубоко или, наоборот, не видела ничего.
Я ушла в хореографию, мою страсть детства. Танец давался легко, и, благодаря более простым правилам я устроилась в школу танца и порхала, как бабочка.
— Ой, не гони, — отмахнулась Мика. — «Не взяли» — это их проблемы. У тебя глаз-алмаз, и я тебе денег дам, у меня есть спонсор. Я уже всё обдумала.
«Спонсор». Чиновник, которого она держала на крючке. Она не сказала этого, но я знала. Всё в её жизни имело цену и источник финансирования.
— Зачем тебе я? — спросила я. — Сними всё на скрытую камеру, смонтируй, обвини их в чём угодно. Ты же это любишь.
— Потому что они не будут врать камере, — ее голос стал жестче. — Они будут врать тебе, нагло и в лицо, а ты это увидишь. Мне нужны не просто факты, мне нужны их трещины. Ты укажешь мне на них, а я в них влезу. Наша гениальная команда: детектив и психолог!
— А если там и правда чудо? — спросила я просто из вредности. Чтобы услышать её взрыв.
Он последовал незамедлительно.
— Чудо?! Релл, да очнись! Чудес не бывает! Бывают манипуляции, гипноз, вещества в воздухе, черт знает что! Но не чудо. Мы с тобой живем в одном мире, помнишь? В мире, где хорошие парни дохнут первыми, а всякая хтонь вроде Уотсона строит себе культ личности на ровном месте.
— Я в деле! — сказала я.
За десять лет знакомства Мика хорошо знала одну мою слабость — ту самую «склонность к деструктивным выводам».
Вальтерсхольм, если отбросить азарт Мики, и правда оказался интересным.
Я изучила историю Тома Уотсона после того, как согласилась. Нельзя анализировать систему, не зная её создателя.
Картина была кристально ясной и оттого абсурдной. Типичная мечта обывателя: человек-успех, миллиардер, филантроп. Его фонды спонсировали всё: от лечения редких болезней до арктических экспедиций. Научная сфера обожала его — он был тем редким меценатом, который вникал и задавал умные вопросы. Говорили, у него было чутьё на гениев. Он находил их в подвальных лабораториях и вытаскивал на свет, давая деньги, оборудование, свободу.
А потом — щелчок.
Как по команде, он закрыл почти весь бизнес, ушёл со всех постов, купил клочок дикой земли на краю географии, где туман съедает горизонт, и построил город Вальтерсхольм.
И это был только первый акт. Второй оказался радикальнее. После открытия города Уотсон не стал его мэром, отцом-основателем, царем-батюшкой. Он ушел почти в монастырь, заперся в своей резиденции на острове Вотива с кучкой послушников. Стал отшельником в собственном парке развлечений.
Общественность гадала. Журналисты лизали стекла его бронированных машин. Психологи на телешоу ставили диагнозы: выгорание, экзистенциальный кризис, раннее слабоумие.
Но все, кто хоть что-то знал, шептали одно имя: Марк Дельгато.
Смерть его друга, его главной находки и его alter ego в науке.
Дельгато был не просто ученым, он был гением своего рода. Тихим, помешанным на генетике. Он не создавал коммерческие препараты, он изучал саму ткань жизни. Как ее чинить. Как улучшать? Его институт был легендой и одновременно черным ящиком. Официально — фундаментальные исследования. Неофициально же ходили слухи о военных заказах, о работах на грани биоэтики, о клонах овец и не только овец.
Уотсон был его ангелом-хранителем, щитом от мира, который хотел либо приватизировать Дельгато, либо уничтожить. Опасный симбиоз: мозг и кошелек.
А потом Дельгато умер. Официально — несчастный случай в лаборатории. Взрыв, пожар. Тело, как водится, опознать было почти невозможно. Все закрылось: лаборатории, проекты, данные. Всё закончилось. Наступила тишина, густая, как после реального взрыва.
И в этой тишине, как гриб после дождя, вырос Вальтерсхольм. А затем — слухи о Чуде.
Хронология была безупречной. Смерть творца. Уход покровителя в затворничество. Появление нового творения — города, а затем и феномена.
Логика напрашивалась сама собой: что, если Уотсон не сошел с дистанции? Что, если он просто сменил поле деятельности? Раньше он вкладывался в гениев и их идеи, теперь он вложился в самого себя, в создание другого рода реальности — религиозной, где он — пророк. А смерть Дельгато стала финальным толчком, точкой невозврата.
Я не верила в чудеса. Я верила в причинно-следственные связи и последствия.
Мика кричала о секте и деньгах и копала на уровне финансовой пирамиды.
Но я смотрела глубже. Уотсон явно строил не город! А Чудо, которое там показывали, было либо гениальным мошенничеством, либо чем-то таким, от чего у меня, «крайне плохого профайлера», похолодеет кровь. Потому что любые чудеса всегда что-то меняют, и никогда — к лучшему.
Глава 2. Без обратного билета
15 января, Вальтерсхольм
Стол ломился от сытной еды: тушеное мясо с кореньями, соленые грибы, темный хлеб.
За ужином собрались мы, Лина, Ирма и её муж, молчаливый, крупный мужчина по имени Эрик. Он больше резал хлеб и жевал, чем говорил.
Мика играла свою роль с размахом. Она нахваливала мясо, закатывала глаза в экстазе, требовала рецепт. Её энтузиазм был настолько громким, что становился подозрительным. Но Ирма и Лина, казалось, не видели подвоха. Они светились, принимая комплименты как должное.
— Просто рай на земле, — вздохнула Ирма, оглядывая свою столовую, как королева владения. — Тишина и покой, а люди какие добрые. Ни суеты, ни злобы.
— Но как устроена жизнь? — не отставала Мика, откладывая вилку. — Ну, я понимаю, что рай, но ведь должны быть правила? Управление? Охрана? Кто решает, кто может сюда переехать? Куда идут деньги?
Вопросы оказались слишком острыми, как нож для мяса. Эрик перестал жевать на секунду. Ирма лишь мягко улыбнулась, как взрослый, отвечая на детский вопрос о том, откуда берутся дети.
— Решает Община, дорогая, нет полиции или службы безопасности, и нет преступлений — лучший уклад жизни.
— А если случится преступление?
— Если случится что-то вопиющее, всегда есть наёмники. Всё открыто и честно. Деньги идут на развитие, на поддержку новых жителей, на связь с Вотивой. — Она сказала это так, будто перечисляла пункты из катехизиса. — Мы живем по принципу взаимопомощи: если тебе нужна помощь — соседи придут, если у тебя есть излишек — поделишься.
— А в Вотиву можно? — вклинилась я, спокойно разминая хлебный мякиш. — Просто так, посмотреть?
Наступила короткая пауза, Лина заерзала на стуле, а Ирма обменялась взглядом с мужем. Первая заминка за весь вечер.
— В Вотиву только по приглашению, — сказала Ирма, и её улыбка стала чуть более официальной. — Там особое место, это дом Тома, как наш дом. Вы же не вламываетесь в чужие владения без разрешения.
— А Чудо? — не унималась Мика, наклоняясь вперед. — Вы его видели? Настоящее?
Лина не выдержала. Ее лицо вспыхнуло восторгом.
— О да! Я не могу описать. Это…, — остановилась она и обернулась на мать, ища разрешения, — это чудо. Оно такое чудесное, невероятное. Чудо, одним словом, — пролепетала несвязно она.
Но говорила искренне, без капли лжи. Это были заученные эмоции, переданные ей, как эстафетная палочка. Она верила в то, что должна чувствовать.
— А что именно происходит? — продолжала копать Мика. — Вы подходите к источнику? Вам что-то говорят? Дают выпить? Что?
Ирма положила руку на руку дочери. Успокаивающий, твердый жест, означающий «стоп».
— Чудо не описывают, милая, — сказала она твердо. — Его переживают. Каждый по-своему.
В комнате повисло напряжение. Эрик снова принялся за еду, демонстративно громко пережёвывая. Сигнал: разговор окончен.
Мика откинулась на спинку стула. На её лице промелькнула досада, быстро скрытая новой улыбкой.
— Конечно, простите моё любопытство. Журналистская привычка — всё разведать.
— Мы это ценим, — сказала Ирма. — Но здесь некоторые вещи ценятся выше сенсаций, например, покой.
Ужин продолжился, но атмосфера изменилась. Мика переключилась на расспросы о местных ремеслах. Ирма и Лина снова размякли, радостно рассказывая о гончарной мастерской и ткацком кружке. Рай вернулся, но теперь я видела его границы. Они были невидимыми, как стеклянная стена: стукнешься лбом — только когда попробуешь пройти.
Я молчала, наблюдая. Эрик молча ел. Ирма — милая, душевная женщина, мягко направляющая всё в нужное русло. А Лина — искренний продукт системы и её лучшая реклама.
Чудо было запретной темой. И, скорее всего, потому что оно и вправду существовало!
Мика была чуть раздражена, получив отпор.
Я отпила воды.
Мы доели почти в тишине.
После ужина Мика зашла в мою комнату и захлопнула дверь. В её глазах стояла ярость, приправленная отчаянием. Она выдохлась за столом, играя в милую любопытную дуру; она выложилась по полной, а награда оказалась нулевой.
— Ну? — выпалила она, сбрасывая туфли. — Что у тебя там, гений наблюдения? Видела их «микровыражения»? Уловила «трещины»?
Я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене.
— Видела. Эрик молчит, и это его основная функция. Ирма играет дипломата, и её улыбка сразу исчезает, когда вопросы касаются сути. Лина — истинно верующая. Она точно не лжет.
— Хреново, — проворчала Мика, падая в единственное кресло. — Идиллическая, патриархальная система, бла-бла-бла. Ничего конкретного! Только «чудо» и «покой». Черт, да они как секта для продвинутых! Никакой полезной информации.
Она схватила подушку с кровати, прижала к груди, будто это был тот самый «лом», которым она хотела всё вскрыть, а он оказался картонным.
— Может, дожмёшь спонсора? — спросила я спокойно.
Мика фыркнула, и в этом фырканье прозвучала вся её горечь.
— Дожму? Я его уже дожала до позвоночника, — она отбросила подушку. — Я ему угрожала, что отправлю жене все его «маленькие увлечения»: фото, переписки, счета. Полностью разрушу его карьеру, семью, всё. Он согласился и договорился с Уотсоном о моём визите. О «комплиментарном интервью». Типа, приедет хорошая журналистка, напишет о вашем прекрасном проекте.
Она замолчала, глядя в потолок.
— И то, что я хочу все это перевернуть и превратить в разоблачение — пока большой секрет даже для него. Он думает, я приехала за славой и деньгами от хвалебной статьи.
Она повернулась ко мне, и в её глазах читалась та самая опасная, отчаянная решимость, которая заставляет людей прыгать с крыш.
— Если он узнает, что я на самом деле копаю под Уотсона, он отключит финансирование ипопытается меня заткнуть навсегда. Этот чиновник не шутит. У него связи.
— Мы всего день тут, столько еще предстоит. Выведаем, что за чудо, и будем отталкиваться от этого! — попыталась успокоить её я.
За окном царила абсолютная, давящая темнота Вальтерсхольма, словно мы были последними людьми на планете.
Я смотрела на Мику. Эта взрывная, непредсказуемая девушка, которая шантажировала своего любовника, чтобы получить билет в ад, действительно была расстроена. Её авантюра напоминала русскую рулетку, и она поставила на кон не только себя. Теперь, связавшись со мной, она поставила на кон и меня.
— Мика, мы же троянский конь, которого впустили по ошибке, — сказала я медленно, подбирая слова, как осколки. — И, если кто-то поймет, что внутри не подарки, а солдаты, они сожгут коня вместе с нами. А твой спонсор будет лить на нас керосин. Комплиментарное интервью — не самый плохой вариант!
Мика усмехнулась.
— Красиво сказано, профайлер. Почти поэтично. Испугалась?
Я не ответила. Страх был слишком примитивной эмоцией для того, что я чувствовала. Это было холодное, ясное осознание тупика. Мы попали в ловушку, и выходов было два: либо играть по их правилам до конца, надеясь найти лазейку, либо поджечь все к чертям, как это всегда делала Мика.
— Завтра будет проводник, — напомнила я. — Нас поведут на экскурсию. Это наш шанс. Постарайся не давить, как за ужином. Смотри и слушай, будь идеальной гостьей!
— Чтобы они расслабились, — кивнула Мика. Она уже строила новый план. — Чтобы показали больше, чем нужно. Да, я поняла. Я буду паинькой. Самой милой, самой восхищенной журналисткой на свете.