Честно говоря, я бардак!
Джейн подбежала. Вернее, подлетела. Она схватила Кляксу за ошейник и, даже не взглянув на поверженного мужчину, выпалила на том особом языке, на котором думала в моменты крайнего стресса — на русском, в перемешку с английским:
— Клякса! Ты что, совсем с катушек слетела?! Ты сбила человека! Ты понимаешь, что ты натворила?! Ленка тебя гладиаторами что ли, кормит?! Откуда в тебе эта тяга к разрушению?! Ты посмотри на него — он же весь в кофе! У него толстовка, возможно, стоит больше, чем моя аренда, а ты...
И тут раздался смех.
Не вежливый смешок, не сдержанное хмыканье — а настоящий, искренний, мальчишеский хохот, от которого запрокидывают голову и забывают дышать. Мужчина на траве смеялся так, будто всё происходящее было лучшей комедией, которую он видел за последние годы.
Джейн замерла. Медленно — очень медленно — она повернула голову.
Мужчина стянул с лица перекошенные очки. Без бейсболки, без очков, с прилипшими ко лбу светлыми волосами и широким кофейным пятном на груди, он сидел на мокрой траве Центрального парка и смеялся — открыто, заразительно, запрокинув голову. Вокруг глаз собрались тонкие лучики морщин. От него веяло такой неподдельной, такой обезоруживающей радостью, что Джейн на мгновение забыла, где она находится.
И тут она его узнала.
Тот самый человек. Со сцены. Из переулка. Тот, чей взгляд она не могла забыть два дня. Том Фелтон собственной персоной — не в сюртуке и не при полном параде, а в мятой толстовке, с травинками в волосах и кофейным пятном на всю грудь. Он сидел на газоне Центрального парка и хохотал так, словно она была лучшим комиком поколения.
— Вы... — начала она и осеклась. — Я... Простите, ради бога. Я оплачу химчист...
— Нет, пожалуйста, не останавливайтесь, — он поднял руку, всё ещё смеясь, и его голос — тот самый голос, который она слышала со сцены, — прозвучал тепло и совершенно не по-актёрски. — Мне совершенно необходимо узнать, кем вас двоих кормили, потому что... — он перевёл дыхание и вытер выступившие от смеха слёзы, — ...честно говоря, это не самый худший способ начать утро. Обычно я сам проливаю на себя кофе. По крайней мере, теперь у меня есть забавная история.
Он говорил легко, с той особенной, чуть небрежной интонацией, в которой смешивались британская самоирония и искреннее, почти детское веселье. Он не был раздражён. Ему действительно было смешно. И от этого Джейн стало одновременно и легче, и ещё более неловко.
— Я думаю, она хотела просто познакомиться с вашей собакой, — сказала она, чувствуя, как предательски краснеют щёки. — Это уиппет. Они быстрые. И идиоты. В смысле — не в медицинском смысле, просто...
— Уиппеты — это великолепно, — перебил он, поднимаясь с травы одним плавным движением. — У меня у самого в детстве была такая. Они не идиоты. Они — гении. Просто у них приоритеты отличаются от наших.
Он наклонился к Кляксе и серьёзно, как равной, кивнул ей:
— Моё уважение.
Клякса в ответ лизнула его в нос. Том снова рассмеялся — на этот раз тише, мягче, — и выпрямился, отряхивая джинсы.
— Как её зовут?
— Клякса, — сказала Джейн и тут же, почему-то смутившись, пояснила: — Это значит... ну, чернильное пятно. По-русски.
— Кляк-са, — повторил он, старательно выговаривая незнакомые звуки. Получилось с запинкой, но очень старательно. — Сложно. Но справедливо. — Он указал на пятно на своей толстовке. — Она оставляет их везде, я полагаю.
Джейн вдруг заметила, что он разглядывает её. Не так, как тогда, в переулке, — не с профессиональным интересом. А как-то иначе. Мягче. С любопытством. Как будто она была не просто девушкой, которая сбила его с ног, а чем-то большим. Чем-то, что он никак не мог уловить.
— Мы ведь уже виделись, верно? — спросил он.
Голос его изменился. Смех ушёл из него. Теперь он звучал тише, интимнее — так, словно всё вокруг них вдруг отодвинулось на второй план.
Джейн сглотнула.
— Да. У театра. После спектакля.
— Вы стояли в стороне. Вы не подошли.
Это была не ревность. Не обида. Это была констатация факта — и в то же время вопрос. Почему?
Джейн встретилась с ним взглядом и вдруг поняла, что не может солгать. Не сейчас. Не ему.
— Вы выглядели уставшим, — сказала она просто. — Толпа, вспышки, все эти люди с программками... Мне показалось, что ещё одно лицо — это уже слишком. Что это было бы невежливо.
Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё — долго, внимательно, уже без тени улыбки. Что-то промелькнуло в его взгляде — что-то, чего Джейн не смогла расшифровать. Может быть, удивление. Может быть, что-то ещё.
— Невежливо, — повторил он наконец, и уголки его губ дрогнули. — Вы знаете, за последние двадцать лет никто ни разу не использовал этого слова. «Стеснялась», «не узнала», «не хотела беспокоить» — да. Но «невежливо» — не припомню.
— Я так была воспитана, — сказала Джейн, сама не зная, зачем оправдывается.
— Кем?
Вопрос был простым, но что-то в том, как он его задал — с неподдельным интересом, с готовностью слушать, — заставило Джейн замереть. Она вдруг осознала, что этот человек, который только что сидел на мокрой траве с пятном от кофе на груди и смеялся, сейчас смотрит на неё так, словно она — единственное, что имеет значение в этот конкретный момент.
— Бабушкой, — сказала она наконец. — В основном.
— Ваша бабушка, — он кивнул, словно это всё объясняло, — должно быть, была мудрой женщиной.
— Она говорила, что воспитанный человек — это тот, кто делает другим удобно.
— А вам? — спросил он вдруг. — Вам тоже всегда должно быть удобно? Или вы об этом не подумали?
Джейн открыла рот, чтобы ответить — и не нашла слов. Потому что об этом она действительно не думала. Об удобстве. О том, что, стоя в стороне, она защищала не только его границы, но и свои собственные. О том, что не подходить — это был способ остаться невидимой. В безопасности.
Она не знала, что ответить. И, кажется, он это понял, потому что улыбнулся — мягко, понимающе — и вдруг протянул ей руку.
— Меня зовут Том, — сказал он. — Но вы это уже знаете.
Она посмотрела на его протянутую ладонь. На пятно от кофе. На Уиллоу, которая уже успела подружиться с Кляксой и теперь вылизывала ей ухо.
И пожала его руку.
— Джейн, — сказала она.
— Джейн, — повторил он, и в его устах это имя прозвучало иначе — теплее, мягче, как будто он пробовал его на вкус и находил приятным. — А полное имя?
Она замялась.
— Евгения. Но это сложно сказать именно по-русски.
— Ев-ге-ни-я, — произнёс он по слогам, старательно, чуть запинаясь на «г». — Нет, не сложно. Красиво. Но требует практики.
— Можете звать меня Джейн. Меня все так зовут.
— Все? — он чуть наклонил голову. — А много тех, кто называет вас Ев-ге-ни-я?
Она снова открыла рот — и снова не нашла слов. Потому что никто в Нью-Йорке, кроме Лены, не называл её Женей, или полным именем. И этот простой вопрос вдруг обнажил то, о чём она никогда не задумывалась: её американское имя было не просто именем. Это была стена. Граница. Способ сказать: «Вы не подходите слишком близко».
— Немного, — сказала она наконец. — Очень немного.
Том кивнул. Он не стал спрашивать, входит ли он в этот круг. Он просто наклонился, поднял с травы поводок Уиллоу и посмотрел на Джейн — всё с той же лёгкой, почти неуловимой улыбкой.
— Что ж, Джейн-чей-полное-имя-требует-практики, — сказал он. — У вас отличная собака. Немного опасная для прохожих, но отличная. И я рад, что сегодня утром я шёл именно по этой аллее.
— Правда? — вырвалось у неё.
— Правда, — он кивнул. — Не каждый день тебя сбивает с ног что-то настолько элегантное. — Он перевёл взгляд на Кляксу, которая уже сидела с видом глубочайшего удовлетворения, как будто всё шло по её плану. — Я про собаку, разумеется.
— Разумеется, — эхом повторила Джейн и вдруг поняла, что улыбается.
Он ещё раз посмотрел на неё — долгим, каким-то оценивающим взглядом, — и вдруг, словно приняв решение, сказал:
— Я часто гуляю здесь по утрам. Если вы не против компании... — он сделал паузу, — ...я бы хотел узнать, как правильно произносить ваше полное имя без акцента.
Джейн смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Какая-то давно запертая дверь чуть-чуть приоткрывается. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.
— Я тоже именно здесь гуляю, — сказала она. — Точнее, меня выгуливают. Клякса. Она составляет маршрут.
— Умная девочка, — Том снова посмотрел на Кляксу с уважением. — Тогда до встречи, Джейн-с-собакой-которую-все-боятся.
— Она не опасная, — запротестовала Джейн. — Просто... импульсивная.
— Как и все лучшие люди, — сказал он и, коротко кивнув ей на прощание, пошёл дальше по аллее, уводя за собой Уиллоу, которая то и дело оглядывалась на новую подругу.
Джейн стояла и смотрела ему вслед. На его спину в испачканной толстовке. На то, как он слегка сутулился при ходьбе — привычка, которую она заметила ещё у театра. На то, как он наклонился и потрепал Уиллоу по голове, что-то ей тихо сказав.
Она поймала себя на мысли, что её сердце бьётся чуть быстрее обычного. И что она не хочет анализировать, почему.
— Ну что, Клякса, — сказала она, переводя взгляд на собаку, которая смотрела на неё с выражением глубочайшего самодовольства. — Ты это специально, да?
Клякса зевнула и вильнула хвостом. Это можно было трактовать по-разному.
Глава 2 "Сообщение от Уиллоу"
( Из официальных соцсетей: Том регулярно публикует фото Уиллоу и Фореста пишет от их лица в Instagram с 2019 года )
Лена вернулась в Нью-Йорк во вторник, в четыре часа пополудни, и уже в четыре сорок семь она стояла в дверях своей квартиры — загорелая, пахнущая кокосом и аэропортовым кофе, с гирляндой из искусственных цветов на шее и с чемоданом, который, судя по звукам, которые он издавал при движении, весил больше неё самой.
— Женька! — завопила она, бросая чемодан прямо в коридоре и заключая подругу в объятия, от которых у Джейн едва не хрустнули рёбра. — Ты жива! Выглядишь... ну, почти не замученной. Где моя девочка? Где моя Клякса?
Клякса, которая до этого момента мирно дремала на диване, свернувшись в клубок, похожий на палевую булочку с корицей, открыла один глаз, оценила ситуацию и вдруг — впервые за все дни, что Джейн за ней ухаживала, — проявила бурную эмоциональную реакцию. Она вскочила, заметалась по дивану, запуталась в пледе и в итоге рухнула на пол с таким энтузиазмом, словно пыталась одновременно вилять хвостом, облизываться и плакать от счастья. Это было похоже на маленький мохнатый взрыв.
— Детка моя! — Лена рухнула на колени и приняла в объятия двадцать два фунта извивающейся, скулящей, бесконечно любящей собаки. — Мама вернулась. Мама тебя больше никогда не бросит. Жень, она похудела?
— Она съела два пакета корма, половину моего круассана и картонную упаковку от яиц за три дня, — сказала Джейн, прислоняясь плечом к косяку. — Она не похудела. Она стала плотнее.
— Ты её недолюбливала! Я чувствую!
— Лен, я кормила её с рук и разрешала спать на подушке. Если это недолюбливание, то я не знаю, что такое любовь.
Лена поднялась, всё ещё прижимая Кляксу к груди, как младенца, и пристально посмотрела на подругу. В её глазах заплясали те самые искорки, которые обычно предвещали лавину вопросов, на которые у Джейн не было готовых ответов.
— Так, — сказала Лена. — А теперь рассказывай. Ты какая-то... подозрительно загадочная. Ты отвечала на мои сообщения односложно. «Ок». «Норм». «Клякса в порядке». Что случилось?
— Ничего не случилось.
— Жень. Я знаю тебя двенадцать лет. У тебя на лице написано: «Я что-то скрываю, но я слишком хорошо воспитана, чтобы вываливать это сразу».
Джейн вздохнула. Спорить с Леной было всё равно что спорить с ураганом — можно, но результат будет один и тот же: ураган всё равно сделает по-своему, только ты потратишь время и силы.
— Хорошо, — сказала она, проходя в гостиную и опускаясь в потертое кресло, которое Лена подобрала три года назад на блошином рынке в Бруклине и которое с тех пор считала «винтажным сокровищем», хотя на самом деле оно было просто старым и скрипучим. — Я расскажу. Только пообещай не кричать.
— Я? Кричать? — Лена оскорблённо прижала свободную руку к сердцу. Вторая рука всё ещё держала Кляксу.
— Ты кричишь, когда видишь скидку на сыр, Лен.
— Это другое. Там был бри. Бри за полцены — это событие. Давай, рассказывай.
И Джейн рассказала. Про утро в Центральном парке — о том, как Клякса понеслась, как незнакомец в серой толстовке рухнул на газон и как он смеялся, сидя на мокрой траве с пятном кофе на груди. Про то, как она подняла глаза и узнала его — того самого человека со сцены.
Когда она закончила, в комнате повисла тишина — такая глубокая, какой не бывает в присутствии Лены. Даже Клякса перестала возиться и смотрела на хозяйку с лёгким недоумением, словно спрашивая: «Почему тихо? Обычно эта громкая женщина уже что-то кричит».
Лена медленно опустилась на диван. Клякса спрыгнула с её рук и устроилась рядом, свернувшись калачиком.
— Том Фелтон, — произнесла Лена голосом, который был подозрительно ровным — как затишье перед бурей. — Ты сбила с ног Тома Фелтона. В Центральном парке. И ты говоришь мне об этом только сейчас?
— Ты была на Гавайях.
— Жень, есть новости, которые требуют международного роуминга! — взорвалась Лена. — Есть события, ради которых можно прервать снорклинг и ответить на звонок! Я бы бросила трубку и кита, если бы узнала, что ты сбила с ног голливудскую звезду и он сидел перед тобой на траве и смеялся!
— Там не было кита, — заметила Джейн.
— Это метафора! — Лена вскочила и начала расхаживать по комнате, едва не опрокинув стопку книг, которую сама же называла «творческим беспорядком» и запрещала трогать. — Значит так. Ты сбила его. Точнее, собака — моя собака, заметь, я внесла свой вклад в эту историю, — сбила его. Он смеялся. Он сказал, что рад этой встрече. Он спросил твоё имя. Он попытался выговорить «Клякса». И ты... ты... — Лена остановилась, театрально прижав ладонь ко лбу. — Ты не взяла его номер?!
Джейн развела руками.
— Лен, это было бы странно. «Спасибо, что не разозлились, когда моя собака вас опрокинула, можно ваш телефон?» По-моему, это не очень...
— Это не странно! — Лена схватила с журнального столика свёрнутую в трубочку программку — ту самую, что они купили в театре, — и начала размахивать ею, как дирижёрской палочкой. — Это жизнь, Жень! Жизнь — она про то, чтобы брать номера телефонов у людей, с которыми ты сталкиваешься в парке! Особенно если эти люди — известные актёры, которые, цитирую: «Я рад, что сегодня шёл по этой аллее»! Ты понимаешь, что он специально это сказал? Это был сигнал! Мужчины не говорят таких вещей просто так! Они говорят: «Осторожнее», или «Ничего страшного», или «Бывает». А он сказал: «Я рад». Это...
— Лен...
— Это судьба! — Лена драматично ткнула программкой в потолок. — Вселенная, Жень! Вселенная посылает тебе знаки, а ты их игнорируешь!
— Вселенная послала мне уиппета, который сбивает людей с ног, — Джейн усмехнулась, откидываясь в кресле. — Не очень романтичный знак, согласись.
— Самый романтичный! Ты хоть понимаешь, сколько женщин пытались познакомиться с ним за эти годы? Тысячи! Десятки тысяч! Они ходили на премьеры, они стояли у красных дорожек, они писали ему письма, они... они придумывали поводы! А ты что сделала? Ты просто выгуливала мою собаку и даже не заметила его, пока не опрокинула на газон! Ты даже не смотрела на него! Ты ругалась по-русски! Жень, это лучшая стратегия соблазнения в истории! Ты случайно изобрела идеальный способ познакомиться со звездой — просто не обращай на неё внимания!
Джейн рассмеялась — негромко, но искренне. Лена в своём праведном гневе была прекрасна: раскрасневшаяся, с гирляндой, съехавшей на одно ухо, она напоминала гавайскую жрицу, которая только что получила откровение и теперь несёт его в массы.
— Лен, послушай, — сказала Джейн, когда подруга наконец перевела дыхание. — Даже если бы я взяла его номер — что дальше? Кто он и кто я? Я дизайнер логотипов из Бруклина с визой и без медицинской страховки. Он — человек, чьё лицо знает половина планеты. В моей жизни нет места для такой... — она помедлила, подбирая слово, — ...орбиты. У нас разные гравитации.
Лена замолчала. Программка в её руке опустилась. Она посмотрела на Джейн — уже без шутовского пафоса, а с той спокойной, пронзительной внимательностью, которая всегда поражала Джейн в подруге. Лена могла быть громкой, суетливой, театральной — но когда дело касалось важных вещей, она становилась точной и безжалостно честной.
— Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо.
— Ты сейчас всё равно скажешь.
— Я думаю, что ты боишься.
Джейн подняла бровь.
— Я серьёзно, Жень. Ты боишься не славы, не публичности, не того, что о тебе подумают. Ты боишься, что он может тебе понравиться. По-настоящему. И тогда тебе придётся что-то менять. А ты привыкла быть невидимкой. Тебе удобно быть Джейн — без фамилии, без прошлого, без претензий на что-то большее. Но жизнь иногда предлагает большее. И единственный вопрос — возьмёшь ли ты это, когда тебе протянут.
В комнате стало тихо. Клякса, почувствовав перемену в атмосфере, перевернулась на спину и захрапела — тоненько, с присвистом, как будто аккомпанировала серьёзности момента.
Джейн смотрела в окно. За стеклом золотился предвечерний Нью-Йорк — тот самый волшебный час, когда город на мгновение замирает между суетой дня и электрической лихорадкой ночи. Она думала о том, что Лена, как всегда, попала в точку — и, как всегда, совершенно не знала, что с этой точкой делать дальше.
— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Завтра дедлайн по проекту, а я ещё половину не сделала.
— Жень...
— Я подумаю, Лен. Правда. Просто... дай мне время.
Лена вздохнула, но спорить не стала. Она подошла и обняла подругу — крепко, тепло, без слов. От неё пахло кокосом и солнцем, и в этом запахе было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что где-то есть океан и волны, и всё в конечном счёте будет хорошо.
— Иди, — сказала она. — Но знай: я не закончила этот разговор.
— Я знаю, — улыбнулась Джейн. — Ты никогда не заканчиваешь разговоры. Ты ставишь их на паузу до следующего раунда.
— Именно! — Лена просияла. — Я как боксёр, только в мире дружеских советов.
Джейн ещё раз обняла её, потрепала Кляксу за ухом — та дёрнула лапой во сне, — и вышла из квартиры.
Центральный парк встретил её золотым светом и прохладным ветром. Джейн шла по аллее, засунув руки в карманы тренча, и думала о том, что Лена права. Не во всём — но в главном. Она действительно боялась. Не его. Себя.
Она не заметила, как ноги сами вынесли её на ту самую аллею — ту, где три дня назад Клякса устроила переполох. Скамейка. Газон. Вон там, у поворота, он сидел на траве, смеялся и вытирал кофе с толстовки.
Она остановилась. Глупо. Зачем она здесь? Она же не ждёт его. Он наверняка гуляет в другое время. Или вообще не гуляет — у него спектакли, интервью, жизнь, которая не имеет ничего общего с...
Размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Что-то мягкое и мохнатое врезалось ей в колени с такой силой, что она едва устояла на ногах. Она опустила взгляд — и встретилась глазами с Уиллоу.
Лохматый лабрадудль сиял. Буквально. Его хвост работал пропеллером, язык свисал набок, а вся морда выражала такое безграничное счастье, словно Джейн была не случайной знакомой, а лучшим другом, которого он ждал всю свою собачью жизнь.
— Привет, — выдохнула Джейн, приседая и запуская пальцы в густую шерсть. — Ты меня помнишь, да? Ты помнишь!
Уиллоу в ответ лизнула её в нос и издала короткий, приглушённый лай, который, вероятно, означал: «Конечно, помню! Ты — та самая, с которой моя новая подруга Клякса! А где она? Она пришла?»
— Она дома, — сказала Джейн, всё ещё поглаживая собаку, — с мамой. Отдыхает. Она передавала тебе...
— Она передавала вам привет.
Джейн замерла. Голос раздался откуда-то сверху и слева. Она резко подняла голову.
Том стоял в трёх шагах от неё. На нём была та же бейсболка, что в прошлый раз, но футболка другая — тёмно-синяя, с выцветшим принтом The Rolling Stones. Уиллоу всё ещё виляла хвостом, переводя взгляд с хозяйки на хозяина: «Ну? Я же правильно сделала? Я побежала к ней! Ты же этого хотел?»
— Привет, — сказал он, и в голосе его была та самая интонация — тёплая, чуть удивлённая, словно он сам не до конца верил, что они снова встретились.
— Привет, — ответила Джейн, выпрямляясь. — Я... я шла мимо. От подруги. Она живёт...
— ...на Верхнем Вест-Сайде? — он улыбнулся уголком губ. — Я тоже. Мы практически соседи.
— Практически, — эхом повторила она, не зная, что ещё сказать.
Повисла пауза. Уиллоу, не в силах выносить бездействие, начала ходить кругами вокруг них обоих, как будто пыталась завязать их ноги невидимой верёвкой.
— Вы без собаки сегодня, — заметил Том, и в его голосе было что-то похожее на... разочарование? — Я почти скучаю по Кляксе. По её разрушительной энергии.
— Это собака моей подруги, Лены. Я присматривала за ней, пока Лена уезжала. Она вернулась и... — Джейн сделала неопределённый жест рукой, — ...воссоединение было бурным. Клякса теперь отдыхает. Она эмоционально вымотана.
— Понимаю, — кивнул Том совершенно серьёзно. — Уиллоу после встреч с друзьями тоже спит полдня. Собаки — они как мы. Только честнее.
Он помолчал, а потом вдруг сказал — так, словно только что принял решение:
— Вы не торопитесь? Я как раз собирался пройтись до водоёма. Уиллоу любит смотреть на уток. Точнее, я думаю, что она любит — она на них лает, но мне кажется, это такая форма признания в любви.
Джейн посмотрела на него. На Уиллоу, которая уже тянула поводок в сторону пруда. На золотой свет, пробивающийся сквозь листву. И вдруг поняла, что у неё нет никаких причин отказываться.
— Не тороплюсь, — сказала она.
И они пошли.
Сначала рядом, на расстоянии вытянутой руки, но потом, когда аллея сузилась, это расстояние сократилось само собой. Они шли сквозь парк — двое почти незнакомцев, — и это не было неловко. Это было... естественно. Так естественно, словно они уже делали это раньше. Может, в какой-то другой жизни. Или в какой-то другой главе.
Первым заговорил Том:
— Я всё думал о том, что вы сказали. Про то, вы стояли у театра. Про то, что не подошли, потому что это было бы невежливо.
— Вы помните это?
— Я помню всё, что люди говорят мне, когда не пытаются что-то получить, — он бросил на неё короткий взгляд — не испытующий, а скорее тёплый. — Это короткий список. Он умещается на салфетке.
Джейн не нашлась, что ответить. Она опустила глаза и заметила, что шнурок на её правом кроссовке развязался. Остановилась, присела, завязала. Он остановился тоже — не пошёл вперёд, а подождал.
— Вы сказали, что вас так воспитала бабушка, — продолжил он, когда они снова двинулись. — А родители?
— Родители... — Джейн помедлила. — Родители были заняты. В девяностые в России все были заняты — выживанием. Бабушка взяла на себя культурную программу.
— И что входило в программу?
— Книги. Много книг. Музыка. Она играла на пианино — старенькое такое, ещё немецкое, с пожелтевшими клавишами. Учила меня читать по нотам. Я сопротивлялась, конечно. Мне хотелось на улицу, к друзьям. А она говорила: «Женя, музыка — это язык. Будешь знать языки — везде найдёшь собеседника».
Том вдруг остановился.
— Подождите, — сказал он. — Сейчас.
— Что?
— Женя, — произнёс он, старательно смягчая «ж». — Не Джейн. Она называла вас Женей?
Джейн почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Никто в Нью-Йорке — никто, кроме Лены, — не называл её так.
— Да, — сказала она тихо. — Женя. Это уменьшительное. От Евгении.
— Ев-ге-ни-я, — повторил он, тщательно выговаривая каждый слог. Получилось почти без акцента — только «г» вышла чуть тверже, чем нужно, и «я» на конце прозвучало скорее как «йа». — Правильно?