90 дней, чтобы влюбиться

Он сбросил ветки рядом с костром и плюхнулся на соседнее бревно.

Ближе, чем обычно.

Вера почувствовала тепло его плеча — не от огня, от него. От его одежды пахло сосновой хвоей — видно, пробирался сквозь кусты напрямик, а не по тропинке.

— Я просто люблю смотреть на огонь, — ответила она. — Успокаивает.

— А, — Илья кивнул, протягивая руки к пламени, — значит, у тебя есть что успокаивать. Я думал, ты всегда спокойна как удав. Или как Элинор после чашки виртуального чая.

Вера не ответила. Только сжала кружку крепче.

И в тишине, которая повисла между ними, она вдруг поняла: она ждала его. Не отчётов. Не спокойствия.

Именно его.

Появление Ильи. Ветки в костёр.

Forest-Coding-Retreat, костровище, День 7, 21:45

Илья подбросил в костёр первую ветку — тонкую, сухую, она вспыхнула сразу, с треском выпустив сноп искр. Вера отодвинулась, прикрывая лицо ладонью, и он усмехнулся — не насмешливо, а скорее виновато.

— Извини, — сказал он. — Я всегда слишком резкий.

— Ты всегда слишком громкий, — поправила Вера, опуская руку. — Но огонь не жалуется.

— Огонь привык. — Илья подкинул ещё ветку, потяжелее. Она задымилась, прежде чем загореться, и белый дым потянулся вверх, смешиваясь с вечерним небом. — А люди?

— Люди — по-разному.

Он посмотрел на неё. В свете костра его лицо казалось другим — не маской весельчака, а чем-то живым, чуть уставшим. Голубые глаза, которые днём блестели от шуток, сейчас были серьёзными, почти грустными.

— А ты? — спросил он. — Ты привыкла к моей громкости?

Вера не ответила сразу. Она взяла палку, которой ворошила угли, и подвинула полено, чтобы горело равномернее.

— Привыкаю, — сказала она наконец. — Потихоньку.

Илья хмыкнул, но ничего не сказал. Просто сидел рядом, смотрел на огонь, и тишина между ними была плотной, но не давящей. Вера чувствовала тепло от костра и его тепло — совсем рядом. Она вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

— Илья, — сказала она, не глядя на него.

— М-м-м?

— А зачем ты пришёл? Сюда. К костру.

Он помолчал. Потом достал из кармана толстовки маленькую коробочку — ту самую, которую прятал в первый день. Покрутил её в пальцах, будто взвешивая.

— Не хотелось быть одному, — сказал он. — В модуле тихо. Слишком тихо. А я не привык.

— А к шуму привык?

— К шуму — да. — Он спрятал коробочку обратно. — К тишине — нет. Она… давит.

Вера кивнула. Она понимала. В её мире тишина означала, что всё под контролем. В его — что не с кем поговорить.

— Ты всегда носишь с собой эту коробочку? — спросила она, кивнув на его карман.

— Всегда. — Он похлопал по ткани. — Магнитный ключ. Открывает любую дверь.

— Кроме банковской ячейки, — припомнила Вера его слова из первого дня.

— Кроме неё, — усмехнулся он. — Но я работаю над этим.

Она улыбнулась. Не дежурно, а по-настоящему. Илья заметил — и его лицо чуть расслабилось.

— Знаешь, — сказал он, подбрасывая новую ветку, — я думал, ты будешь ругаться. Что я пришёл, мешаю тебе наслаждаться одиночеством.

— Не мешаешь, — ответила Вера. — Я уже нанаслаждалась.

— Правда?

— Правда.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто проверял, не врёт ли. Она не отвела глаз.

— А ты, — сказала она, — ты всегда такой? Носишь маску весельчака, даже когда внутри пустота?

Илья замер. Рука, тянувшаяся к очередной ветке, зависла в воздухе.

— Ты видишь? — спросил он тихо.

— Вижу, — ответила Вера. — Не всю маску. Но щели.

Он медленно опустил руку, положил ветку на колени.

— Никто не видел раньше, — сказал он. — Или не говорил.

— А я говорю.

— Зачем?

— Потому что ты не клоун, Илья. — Вера повернулась к нему. — Ты просто человек, который боится, что если перестанет шутить, его не заметят.

Он молчал. Долго. Так долго, что Вера уже пожалела о сказанном.

— Ты права, — сказал он наконец. Голос его чуть дрогнул. — Боюсь.

— Чего?

— Что останусь тем тихоней из школы, которого били. Который сидел на задней парте и читал книги, потому что не умел говорить. — Он усмехнулся — горько, без тени веселья. — А потом я научился шутить. И вдруг оказалось, что это работает. Люди смеются, а не бьют. И я привык. А теперь… не могу перестать.

— Не хочешь переставать?

— Боюсь, — повторил он. — Что если перестану, то снова стану тем тихоней. А он был… невидимым.

Вера смотрела на него. В свете костра его лицо было открытым, беззащитным — таким, каким она не видела его никогда.

— Ты не невидимый, — сказала она. — Даже без шуток.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

Легко, почти невесомо.

Илья замер.

Разговор о масках. «Я устал быть клоуном».

Forest-Coding-Retreat, костровище, День 7, 22:00

Он не отстранился.

Илья сидел на бревне, чувствуя тепло её ладони на своём плече, и не знал, что делать. Внутри всё замерло — не от страха, а от неожиданности. Он привык, что люди смеются над его шутками, хлопают по спине, подкалывают в ответ. Но чтобы кто-то просто коснулся — без причины, без повода, без попытки разрядить неловкость — такого не было давно. Может быть, никогда.

— Вера, — сказал он, и голос его сел. — Ты чего?

— Не знаю, — ответила она, но руку не убрала. — Просто… хочу, чтобы ты знал. Ты не один.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. — Она посмотрела ему в глаза. В свете костра её лицо казалось тёплым, почти золотым. — Ты думаешь, что если перестанешь шутить, станешь невидимкой. Но это не так. Ты уже не тот мальчик из школы. И здесь — не школа.

— А что здесь?

— Лес. — Она улыбнулась. — И люди, которые смотрят не на маску, а на тебя.

Илья молчал. Внутри него что-то трещало, как сухая ветка в костре, — вот-вот переломится.

— Я устал быть клоуном, — сказал он наконец. Слова вырвались сами, без его воли, и он испугался, что сейчас она засмеётся. Или, хуже, пожалеет.

Но Вера не засмеялась. И не пожалела. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего у него защипало в глазах.

— Расскажи, — сказала она.

— Что?

— Всё. Как ты стал клоуном. Кем был до.

Он отвёл взгляд, уставился в огонь. Пламя лизало полено, и угли светились оранжевым, почти белым.

— В школе я был тихоней, — начал он. Голос звучал глухо, будто из другого времени. — Сидел на задней парте, читал книги, ни с кем не разговаривал. Думал, что если не высовываться, меня не тронут.

— И не трогали?

— Трогали. — Он усмехнулся — невесело, по-стариковски. — Не сильно. Но неприятно. Толкнут в коридоре, обзовут, спрячут рюкзак. Я терпел. Думал, что это нормально. Что так у всех.

— А потом?

— Потом я перешёл в другую школу. Решил, что начну всё заново. И понял: если не начнёшь шутить, тебя никто не заметит. Или заметят, но только когда будут бить.

Он взял ветку, сунул её в костёр. Она вспыхнула, осветив его лицо снизу — резкие тени, глубокие морщины, которых на самом деле не было.

— Я научился шутить, — сказал он. — Сначала было страшно. Думал: «А вдруг не смешно?» Но потом увидел, что это работает. Люди смеются. Хлопают по плечу. Зовут с собой. Я стал душой компании. А потом… потом я уже не мог остановиться.

— Потому что боялся?

— Потому что маска приросла к лицу, — сказал он. — Я уже не знаю, где шутка, а где я. Может, меня вообще нет. Одна только шутка. И тестирование спор, конечно. Но это тоже шутка — думать, что я могу что-то сломать, а потом починить.

Вера сжала его плечо чуть крепче.

— Ты есть, — сказала она. — Я вижу. Даже когда ты тестируешь споры и говоришь, что они «пищат, но не летают».

— Ты слышала? — удивился он.

— Я всё слышу. — Она помолчала. — Илья, ты не клоун. Ты человек, который боится, что если перестанет шутить, его не заметят. Но это неправда. Твои шутки про споры — это не маска. Это ты. Просто ты.

Он поднял голову. Посмотрел на неё — долго, внимательно, будто видел впервые.

— А ты? — спросил он. — Ты чего боишься?

Вера убрала руку. Ему стало холодно без её тепла.

— Я боюсь, что если перестану всё контролировать, всё развалится, — сказала она. — Что я не нужна без списка дел, без расписания, без плана закупок для спор. Что меня любят только за то, что я всё организую, а не за то, какая я.

— А какая ты? — спросил Илья.

— Не знаю, — призналась она. — Я забыла. Может быть, та, кто зашивает котов и заказывает агар для мицелия.

— Мне нравится эта, — сказал Илья. — Та, кто зашивает котов.

Она улыбнулась — грустно, но тепло.

Они замолчали. Костёр трещал, выбрасывая искры. Где-то в лесу снова ухнула сова — низко, протяжно, и этот звук сделал тишину ещё плотнее.

— Вера, — сказал Илья.

— Да?

— Можно я иногда буду просто сидеть рядом? Не шутить. Не притворяться. Просто… быть. Даже если твои споры не будут пищать.

— Можно, — сказала она. — Только если и ты позволишь мне иногда не контролировать. Не проверять расписание. Не планировать, когда Дмитрий пришлёт следующую версию протокола.

— Договорились.

Он протянул руку. Она взяла её. Пальцы у него были тёплыми — не от костра, от неё.

— Ты не клоун, Илья, — сказала она. — Ты просто человек, который устал быть смешным. Даже когда тестирует споры.

— А ты не Gardener, — ответил он. — Ты просто женщина, которая устала всё контролировать. Даже закупки для спор.

Они сидели, держась за руки, и смотрели на огонь. Белая ночь тянулась над лесом, и звёзд всё ещё не было — только молочное небо и чёрные силуэты сосен. Где-то далеко прокричал козодой, и снова всё стихло.

— Илья, — сказала Вера.

— М-м-м?

— Спасибо, что пришёл. И что не боишься признаваться, что споры пока не летают.

— Не за что, — ответил он. — Спасибо, что ждала. И что не смеёшься над моими баг-репортами.

Она не сказала, что ждала. Но он и так знал.

Вопрос Веры. «А ты, Gardener?»

Forest-Coding-Retreat, костровище, День 7, 22:20

Они сидели молча, держась за руки, и тишина уже не казалась ни плотной, ни пустой — она стала уютной, как старый плед, в который кутаешься зимним вечером. Костёр трещал, угли дышали жаром, и где-то в глубине леса снова ухнула сова — на этот раз ближе, будто подсела послушать.

— Вера, — сказал Илья, не глядя на неё.

— М-м-м?

— Ты не ответила. — Он повернул голову, и в свете огня его лицо было серьёзным, без тени привычной усмешки. — Я сказал, чего боюсь. А ты?

Она отвела взгляд. Посмотрела на костёр, на угли, которые пульсировали алым, как живое сердце.

— Боюсь, — начала она и замолчала. Слова застревали в горле, как комки сухой глины.

— Чего? — мягко спросил он.

— Что без меня всё развалится. — Она выдохнула, будто эти слова держала в себе годами. — Что если я не проконтролирую расписание, кто-то забудет поесть. Если не проверю закупки — мы останемся без агара для спор. Если не составлю график тестов — Дмитрий будет сидеть над прошивкой ночами, а утром не сможет отладить mesh-сеть.

— Ты серьёзно?

— Вполне. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — В моей семье я всегда была старшей. Мама работала в две смены, отец ушёл, когда мне было двенадцать. Кто-то должен был заботиться о сёстрах, готовить ужин, проверять домашку, не забыть про родительские собрания. Я привыкла. А потом привычка стала… мной.

— Ты думаешь, что если не будешь всё контролировать, мир рухнет? — спросил Илья.

— Не мир. — Она посмотрела на него. — Мой проект. Myco-Logger. Если я не закажу чипы вовремя, мы не соберём споры к первой вехе. Если не проверю полигон — тесты сорвутся. Если не…

— Стоп, — перебил он. — Ты не одна. Дмитрий пишет прошивку. Лев координирует био-часть. Я тестирую споры. И даже если ты не проверишь закупки, Элинор напомнит. Ты не одна, Вера. Не в семье. Не в проекте.

Она молчала. Его пальцы сжимали её ладонь — крепко, но не больно.

— А я знаю, кто ты без списка дел, — сказал он.

— Кто?

— Та, кто зашивает котов. Кто заваривает мятный чай и не ругается, когда я рассыпаю муку. Та, кто ставит кружки рядом и делает вид, что это случайно. И та, кто заказала агар с запасом, хотя Дмитрий сказал, что хватит трёх пакетов.

— Откуда ты знаешь про агар? — удивилась Вера.

— Я тестировщик. Я читаю всё, что касается спор. Даже твои закупочные ведомости. — Он улыбнулся. — И ещё: ты единственная, кто не смеётся, когда я говорю, что споры «пищат, но не летают».

— Потому что это не смешно. Это правда. Они пока не летают.

— Но запищат. Я обещаю.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В свете костра его глаза были тёплыми, почти золотыми, и в них не было привычной искры — только что-то глубокое, настоящее.

— Вера, — сказал Илья, — а давай договоримся?

— О чём?

— Ты будешь иногда не контролировать закупки. А я буду иногда не шутить про споры. И мы посмотрим, развалится ли Myco-Logger.

— А если развалится?

— Тогда соберём заново. Вместе. И назовём это «тестированием на отказ».

Она не удержалась, улыбнулась.

— Ты ненормальный.

— Я тестировщик. Это одно и то же. — Он помолчал. — И ещё: не спорь с грибами.

— Почему?

— Потому что грибы размножаются спорами. — Он подмигнул. — А наши споры — тем более. Если мы будем слишком много спорить, они размножатся быстрее, чем мы успеем их протестировать.

Вера рассмеялась — впервые за вечер по-настоящему, от души. Илья смотрел на неё и улыбался — не защитной улыбкой клоуна, а той, настоящей, которую она видела только в редкие минуты.

— Договорились, — сказала она. — Я отпускаю контроль. Ты иногда не шутишь. А споры пусть размножаются.

— И летают, — добавил он.

— И летают, — согласилась она.

Он сжал её руку. Она сжала в ответ.

И в этот момент, когда они сидели у костра, держась за руки, Вера вдруг поняла: она не боится. Не того, что что-то пойдёт не по плану. Не того, что споры не взлетят. Она боится только одного — что этот вечер когда-нибудь закончится.

Но он не закончился. Он тянулся долго, как белая ночь, и в нём было тепло, и треск углей, и его пальцы, переплетённые с её, и обещание, что завтра они снова будут тестировать споры, спорить о прошивке и, может быть, снова сидеть у костра.

— Илья, — прошептала она.

— М-м-м?

— Спасибо, что не ушёл.

— Я никуда не собирался, — ответил он. — Я только пришёл. И, кажется, останусь. Хотя бы до тех пор, пока споры не начнут летать.

— Это может занять больше 90 дней, — сказала Вера.

— Значит, останусь дольше.

Она не ответила. Просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя тепло его ладони в своей. И ей казалось, что в этом тепле — всё. И лес, и костёр, и споры, которые обязательно запищат. И даже тысячелетний мост, ради которого всё это затевалось.

Коробочка и школьные воспоминания.

Forest-Coding-Retreat, костровище, День 7, 22:40

Они всё ещё держались за руки, когда Вера кивнула на карман его толстовки.

— Покажи, — сказала она.

— Что?

— Коробочку. Ту, что ты прячешь с первого дня.

Илья усмехнулся, но без обычной бравады. Помедлил, потом достал. Маленький металлический прямоугольник, тёмно-серый, с едва заметной кнопкой сбоку. Он вертел его в пальцах, и Вера заметила, что делает он это привычно, будто коробочка была продолжением его руки.

— Универсальный магнитный ключ, — сказал он. — Заказывал на «Алиэкспрессе» три года назад. Думал, буду открывать двери, сейфы, может быть, даже машины.

— И что, открывает?

— Всё, что на магнитных замках. — Он щёлкнул кнопкой, и коробочка тихо пискнула. — Проверял на работе. Вскрыл три кабинета и холодильник.

— Холодильник?

— Там был чизкейк. Я очень хотел чизкейк.

Вера рассмеялась. Представила, как он крадётся ночью по офису, крадёт чизкейк, а потом делает вид, что ничего не случилось. И в этом образе было что-то очень ильинское — детское и отчаянное одновременно.

— Ты всегда носишь её с собой? — спросила она.

— Всегда. — Он сунул коробочку обратно. — На всякий случай.

— На какой?

— Ну… — он задумался. — Если закроют дверь, а ключи внутри. Или если нужно будет спасти кота из подвала. Или если порядок станет слишком невыносимым.

Последнюю фразу он сказал почти шёпотом, и Вера почувствовала в ней что-то большее, чем шутку.

— Илья, — сказала она, — что ты делал в школе? Кроме того, что читал книги?

Он помолчал. Потом взял ветку, начал водить ею по углям, рисуя ничего не значащие линии.

— Мечтал, — сказал он. — Сидел на задней парте и смотрел в окно. Думал о том, как уеду далеко-далеко. В лес. В горы. На край света.

— И что, уехал?

— Не совсем. — Он усмехнулся. — Поступил в университет, потом на работу. Стал тестировщиком. Теперь мечтаю о багах вместо гор.

— А кем ты хотел стать?

— Никем. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было привычной искры. — Я хотел быть невидимым. Но чтобы меня при этом замечали. Глупо, да?

— Не глупо, — сказала Вера. — Я тоже хотела быть невидимой. Чтобы никто не ждал от меня расписаний и списков.

— А сейчас?

— Сейчас я здесь. — Она оглянулась на лес, на сосны, на молочное небо. — И меня замечают. Даже когда я не проверяю планшет.

Они замолчали. Костёр догорал, угли пульсировали алым, и от них шло ровное, успокаивающее тепло.

— Вера, — сказал Илья, — а ты помнишь, как мы познакомились?

— Ты вылез из леса с подушкой-котом. Я подумала: «Господи, кто это?»

— А я подумал: «Она слишком правильная. Надо её развеселить».

— И что, развеселил?

— Не знаю. — Он повернулся к ней. — Ты сейчас улыбаешься. Наверное, да.

Она улыбнулась ещё шире, и он не выдержал — улыбнулся в ответ. Так просто, без защиты, без маски.

— Илья, — сказала она, — а ты веришь, что после коммуны мы не потеряемся?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я буду стараться.

— Это не ответ.

— Это обещание.

Он протянул руку, и она снова взяла её. Пальцы были тёплыми, и Вера подумала, что, наверное, это и есть то самое чувство, о котором пишут в книгах. Когда не нужно слов. Когда достаточно просто сидеть рядом и смотреть на огонь.

— Илья, — прошептала она.

— М-м-м?

— Спасибо, что показал коробочку.

— Не за что, — ответил он. — Ты первая, кто не спросил «зачем она тебе?».

— А зачем?

— Чтобы помнить, — сказал он. — Что есть вещи, которые можно открыть. Даже если кажется, что они закрыты навсегда.

Она сжала его руку.

— Ты не закрыт, — сказала она. — Просто не нашёл нужный ключ.

— Может, нашёл, — ответил он.

И посмотрел на неё так, что у неё замерло сердце.

Касание и тишина. Элинор выгоняет.

Forest-Coding-Retreat, костровище, День 7, 23:15

Костёр почти догорел.

Угли пульсировали алым, и от них шёл ровный, уютный жар. Ветра не было, и дым поднимался вверх почти вертикально, теряясь в светлом небе. Белая ночь тянулась над лесом, и казалось, что время остановилось — или, наоборот, побежало так быстро, что его нельзя было измерить.

Вера и Илья сидели на бревне, плечо к плечу. Она чувствовала тепло его руки — они так и не расцепили пальцы. Он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то перестал бояться.

— Нам пора, — сказал Илья, но не двинулся с места.

— Не хочу, — ответила Вера. — Хочу остаться здесь. С тобой. С огнём.

— Завтра будет новый день.

— Он будет без этого костра.

— Будут другие костры.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней. В свете углей его лицо казалось мягким, почти детским — без привычной усмешки, без защиты. Она смотрела на него, и внутри неё всё замирало.

— Илья, — прошептала она.

— М-м-м?

— Я рада, что ты пришёл.

— Я тоже.

Она подняла свободную руку и коснулась его щеки. Пальцы скользнули по лёгкой небритости, и он замер. Глаза его расширились, но он не отстранился. Только смотрел на неё — и в этом взгляде было всё: благодарность, страх, надежда.

— Ты тёплый, — сказала она.

— Ты тоже.

— Это от костра.

— Нет, — ответил он. — Это от тебя.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из динамика, висящего на ближайшем дереве, раздался голос Элинор — на этот раз не ироничный, а почти ласковый:

Элинор:«Дорогие мои, я не хочу прерывать ваш разговор, но напомню: завтра в 8 утра у вас планёрка. Илья, если ты не выспишься, твои отчёты снова будут полны опечаток. А Вера, если ты не выспишься, ты начнёшь пить третий кофе, а это вредно. Поэтому — в капсулы. Оба. Костёр я погашу автоматически».

Илья вздохнул, не убирая руки.

— Слышишь, Gardener? Элинор нас выгоняет. Как в школе.

— А ты в школе был клоуном? — спросила Вера.

— Нет. — Он улыбнулся — не дежурно, а по-настоящему. — Я был тихоней. Но, кажется, это начинает меняться.

Они встали. Илья не отпустил её руку, и она не отпускала его. Вера подумала, что, наверное, так и должно быть — идти по лесу, держась за руки, и не бояться, что кто-то увидит.

Тропинка была узкой, и Илья пропустил Веру вперёд. Она чувствовала его взгляд на своей спине — не тяжёлый, скорее задумчивый. И внутри неё разливалось тепло, которое не имело ничего общего с костром.

У самых дверей модуля он окликнул:

— Вера.

Она обернулась.

— А можно я завтра сяду рядом с тобой на планёрке? Чтобы не уснуть.

— Только если ты не будешь рисовать на моём планшете динозавров.

— Обещаю. — Он приложил руку к сердцу. — Буду рисовать только на своём.

— Ладно, — она улыбнулась. — Сладких снов, Илья.

— И тебе, Gardener.

Она скрылась в модуле. Илья постоял ещё минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Потом достал из кармана коробочку с магнитом, покрутил её и сунул обратно.

Над лесом разгоралась заря — неяркая, бледно-розовая, обещающая новый длинный день. Где-то вдалеке снова запела птица — первая, самая ранняя.

Элинор(в его наушнике, шёпотом): «Ты молодец. Сказал правду. Иди спать. Завтра будет трудно».

— А она… — начал Илья, но Элинор перебила:

Элинор:«Вера уже в капсуле. И, кажется, не спит. Но это не твоя вина. Спокойной ночи, Trickster».

Он зашёл внутрь, тихо, чтобы не разбудить остальных, и лёг в свою капсулу. Над головой, на потолке, кто-то наклеил светящиеся звёзды — они тускло мерцали в полумраке. Илья долго смотрел на них, слушая, как за стеной Вера заваривает себе ромашковый чай — не потому, что хотела пить, а потому, что не могла уснуть без ритуала.

Он закрыл глаза. Ему показалось, что он всё ещё чувствует тепло её пальцев на своей щеке.

В соседней капсуле Вера лежала с открытыми глазами. Она слышала, как Илья возится, потом стихает. Тишина стала уютной.

Она подумала о том, что сказала Элинор: «Вы оба боитесь одного и того же. Только он прячется в шутках, а ты — в списках дел».

Может быть, завтра она не будет составлять расписание до завтрака. Может быть, просто выпьет чай и выйдет на веранду — посмотреть, как солнце встаёт над соснами, как туман тает над гранитными валунами, как просыпается лес.

«Посмотрим», — подумала она и улыбнулась в темноту.

Финал. Элинор фиксирует.

Forest-Coding-Retreat, облако данных Элинор, День 7, 23:59

В модуле стало тихо.

Элинор проверила датчики движения: все двенадцать участников в капсулах. Кто-то уже спал, кто-то ворочался, кто-то смотрел в потолок на наклейки-звёзды. В капсуле Веры — ровное дыхание, но сердцебиение чуть учащённое. В капсуле Ильи — тоже не спит, вертит в руках коробочку с магнитом.