Когда на мониторе уже красовался стройный ряд букв, начинавших произведение, я вдруг осознал, что так и оставил сообщение Лены без ответа, и поспешил исправить это положение. «Добрый день, я только проснулся. Как ты?» Убедившись, что сообщение отправлено успешно, я отложил телефон и предался чтению, но не успел дойти и до второй страницы, как предательская трель возвестила о том, что Лена по своему обыкновению не была особенно занята. Ее послание гласило: «Последняя пара, потом все. Придешь за мной? Погуляем».
Я был готов смириться с печальной необходимостью строчить сообщения через каждую минуту, хотя это отвлекало и выкрадывало уйму времени, но перспектива отказаться от чтения ради сомнительного променада казалась вопиюще безрадужной. Нет, я определенно не собирался покидать свое кресло до самого вечера – но об этом следовало заявить с известной долей осторожности.
– Прости, я сегодня должен отдохнуть перед работой, – написал я, рассчитывая не столько на понимание, сколько на сочувствие со стороны девушки.
– Хорошо. А хочешь, я приеду к тебе? – последовало почти тут же. Это было немногим лучше изначально предложенного варианта, но выкрутиться красиво уже не представлялось возможным.
– Не стоит, поздновато, мне скоро идти, – ответил я, понимая, что эта отговорка смотрится довольно нелепо, но ничего лучше просто не нашел.
– Ты не хочешь меня увидеть?
Я не хотел. Вне всяких сомнений – не хотел. Но какой могла бы быть реакция на подобное заявление? Я и сам был бы в ярости, скажи мне Лена нечто вроде этого… как-никак, мы должны были ценить общество друг друга.
– Мне просто надо полежать немножко, – уклонился я, заранее обдумывая дальнейшее развитие диалога. Надо было как-то перевести его в более благоприятное русло, иначе ближайшие дни грозили превратиться в непересыхающий поток жалоб и обвинений.
– Ты плохо себя чувствуешь?
– Нет, все в порядке. Слегка устал. Не переживай.
Некоторое время телефон молчал, и я даже начал думать, что все обошлось. Расслабившись и расположившись поудобнее, я вернулся к роману, но не успел им толком насладиться, как снова прозвучал назойливый сигнал.
«Иногда мне кажется, что ты меня совсем не любишь». Воображение живо нарисовало передо мною мученическое лицо девушки, свидетельствовавшее о подступавшей истерике. Теперь уже назад пути не было, и никакие мои увещевания не могли предотвратить бурю; роль же моя сводилась теперь исключительно к демонстрации небезразличного отношения к происходящему. Пара дюжин фраз, лучащихся теплом и сожалением, разрешила бы ситуацию, пусть в отместку я и узнал бы о себе много обличительного; даже не было нужды думать над ними: важно лишь не молчать…
Немного поколебавшись, я перевел аппарат в беззвучный режим, оттолкнул его на дальний край стола и теперь уже надолго погрузился в похождения детворы из семейства Пэвэнси.
Глава 4
Просторную залу, грубые бревенчатые стены которой покрывали связки чеснока и прочей иссохшей растительности, скудно освещала дюжина отекших восковых свечей; их пламя плясало будто бы в такт обосновавшемуся здесь музыкальному безумию. Трактир шумно праздновал, и я никак не мог разобрать, что именно: даже в те редкие моменты, когда всеобщий гогот сменялся относительной тишиной, никто не пытался произнести тост или иным образом коснуться цели попойки – вообще ничего однозначного не происходило. Царивший хаос поразительно контрастировал с откровенно спокойной ночью, проведенной мною в кафе наяву: несмотря на пятничный ажиотаж, клиенты вели себя умеренно; пили, конечно, подобающе концу трудовой недели, но все ушли на своих двоих. Наше кафе выгодно отличалось тем, что никогда не обслуживало ни свадьбы, ни всяческие корпоративные мероприятия. Из колеи выбивали разве что футбольные матчи, трансляции которых выводились на подвесные экраны, в изобилии развешенные у потолка таким образом, чтобы от каждого столика наблюдались хотя бы два.
Забрел я сюда совершенно случайно: оставаться в доме Владыки было безыдейно, а переход до ближайшего поселка пробудил мой голод до такой степени, что я не решился идти дальше, предварительно не отобедав. Аппетит не испортила даже встретившая меня вакханалия – более того, соблазнительный вид лившегося рекой пива только раздул огонек желаний, зарождавшихся в моем чреве. Заказав изрядную порцию жаркого, я не стал стеснять себя сомнительными условностями, прихватил с полки сразу две деревянные кружки по литру каждая и зачерпнул ими из разных бочек, стоявших посреди заведения.
– Силен, монах! – восторженно прокричали у меня над ухом. – Давай-ка залпом!
Под развязное улюлюканье внезапно обратившей на меня внимание толпы я осушил одну из кружек, но этого оказалось мало: народ затребовал продолжения.
– Пей еще! Пей еще! – скандировали они, обступив меня плотным кольцом и раскачиваясь из стороны в сторону. Многие едва держались на ногах и не падали исключительно благодаря поддержке соседей, так что этот нестройный хоровод то и дело норовил превратиться в кучу-малу.
– Помилуйте, братцы! – шутливо воззвал я, но на потеху зрителю пригубил и из второй кружки. – А за что же мы пьем?
– Дак у нас волею Второго брата нынче школа открылась – вот и обмываем! – объяснил здоровенный детина, почесывая шершавой лапой округлое пятнистое брюхо.
– Детишки теперь учиться будут, – добавила молоденькая барышня, выглядывавшая из-за его плеча, и шаловливо захихикала. Вряд ли она находила в обсуждаемой теме что-то забавное, но требовать адекватного мировосприятия от ее одурманенного сознания было бы по меньшей мере нелепо.
– Пей, неужели струхнул? – громогласно напомнили мне, и я, не желая больше испытывать терпение толпы, опрокинул в себя еще один литр хмельной жидкости. Трактир заполнился победным возгласом, к которому присоединились и те, кто вообще не ведал о происходящем; я же, прорвав оцепление, направился к занятому ранее месту, намереваясь по пути набрать немного компота или хотя бы воды – спиртного уже не хотелось.
– Теперь ты мой герой! – услышал я себе вдогонку пьяный женский голос. – Не хочешь поразвлечься?
– Я хочу! – отозвался кто-то, и мне даже не пришлось оборачиваться.
Жаркое уже дожидалось меня в простом, но по-своему изящном глиняном горшочке, крышка которого была прикрыта недостаточно плотно, а оттого пропускала поднимавшийся от содержимого пар. Не желая обжечься, я столкнул ее узорчатой деревянной ложкой на видавшую виды скатерть; крышка покатилась по столу, но до края не добралась, остановившись в одном обороте от падения.
Аромат был выше всяких похвал. Жадно втянув в себя резкий букет крупно нарезанного картофеля, моркови и чистых, без единой жилки, кусков курицы, плавающих в наваристом бульоне, я ощутил, как сильно проголодался на самом деле – и насколько опьянел после выпитого натощак.
– Примите глубочайшие извинения, – прозвучало у меня над ухом. – Мне очень стыдно за сородичей.
На лавку рядом со мной опустился импозантный мужчина далеко не молодых лет, одетый в новенький, слегка франтоватый костюм из серой ткани. С определенным трудом переключив на него свои мутные мысли, полностью занятые предстоящим кушаньем, я пробурчал что-то вроде «Право же не стоит, пускай народ веселится». Мой ответ, судя по всему, не убедил мужчину; глядя, как я наконец зачерпываю добрую порцию жаркого, он с сожалением произнес:
– Манеры селян оставляют желать лучшего. Знаете, как говорят в этих краях? Сделал дело – выпей смело, а не сделал – тоже выпей. У них, видать, остроумия не хватило вторую строчку зарифмовать.
– Вы не очень-то лестно отзываетесь о своих земляках, – заметил я, отправляя в рот очередную картофелину. – Должно быть, они немало хлопот Вам приносят.
– Куда больше, чем Вы думаете, – мужчина печально улыбнулся. – Я старейшина, уже седьмой год пошел. Звать меня Осип.
– Очень приятно. Меня – Ярослав. Я так понимаю, Вы не празднуете – неужели пришли последить за порядком?
– Я… праздную. Для этого не нужно напиваться. В конце концов, мы говорим об открытии школы – это событие, казалось бы, связано с повышением культурного уровня, а не наоборот. Вы так не считаете?
– Разумеется, считаю. В перспективе наверняка к повышению и приведет. Многие ли из пирующих обучены грамоте?
– Да разве что каждый третий.
– Так и незачем сокрушаться. Тут уж каждому свое: кто книжки читает, а кто возлияниям придается. Я вот, например, постыдно совмещаю – последуете примеру?
Мой собеседник приготовился пылко возмутиться – однако замешкался ровно настолько, чтобы успеть передумать, и, махнув лапой в знак капитуляции, поднялся из-за стола, чтобы вскоре вернуться с двумя полными кружками, одна из которых предназначалась мне.
– Ваша взяла, – заявил Осип, усаживаясь напротив. – Давайте выпьем.
***
Как оно всегда и бывало в подобных ситуациях, сразу после захода Солнца мне стало казаться, что уже чрезвычайно поздно и пришла пора серьезно озаботиться местом для ночлега. Я не имел ни малейшего понятия, где в этих краях можно было остановиться, – да и вообще остро ли стоит эта проблема, – но, по счастью, глава села по-прежнему находился прямо передо мною, вполне открытый для диалога. Более того, уже несколько часов кряду он трещал без умолку, и эта словоохотливость, побужденная далеко не самой опасной дозой спиртного, начинала изрядно утомлять.
– И тут она мне говорит: «Ни в коем случае! Это и мой ребенок тоже!» Представляете? – разгоряченно излагал мой новый знакомый, активно жестикулируя и периодически прикладываясь к пиву, плещущемуся на донышке стакана.
– Осип, – попытался остановить его я. – Нам надо обсудить один вопрос.
– Это точно! – неправдоподобно легко согласился он и, тут же забыв о моей реплике, продолжил: – «Мой ребенок тоже»… Как Вам это нравится? Можно подумать, я когда-то на него претендовал… Да ничего подобного!
Старейшина медленно и крайне спутанно рассказывал о своих похождениях на стороне, не стесняясь даже наиболее пикантных подробностей, имевшихся в изобилии. Его супруга, судя по всему, пребывала в счастливом неведении – что было крайне удивительно, учитывая, как легко достались мне откровения Осипа, которому, помимо всего прочего, даже не приходило в голову вести себя потише в присутствии прекрасно знавших его местных жителей. Последние, впрочем, заметно присмирели и даже постепенно начинали расходиться по домам, проявляя себя несравненно более сдержанно, нежели сам Осип, еще недавно обличавший их бескультурие.
– Послушайте меня, пожалуйста, – предпринял я очередную попытку обратить на себя внимание. – Время уже позднее, мне срочно нужен Ваш совет.
– Извините… – сдавленно пискнул старейшина, опять не заметив моего призыва, и, неожиданно вскочив из-за стола, стремительно затопотал в направлении выхода из трактира, по пути сшибая опустевшую посуду, не убранную за соседями. Залив себе в горло последние капли уже опротивевшего пива, я последовал за ним.
На улице было довольно темно, и редкие силуэты прохожих удавалось различить на фоне домов исключительно благодаря неярким отсветам далекого заката. Неуверенно держась за предательски болтающуюся ставню и пытаясь опереться на стену обветшалого здания трактира, Осип жадно глотал посвежевший к вечеру воздух. Судя по всему, его страшно мутило, и оставалось только гадать, какого цвета была бы сейчас его шкура, не будь она изначально зеленой.
– Вам лучше отойти, – посоветовал я и, подхватив старейшину за локоть, помог ему добраться до закоулка, где нас никто не мог видеть. – Изрядно Вы перебрали, уважаемый.
Надо сказать, я и сам чувствовал себя далеко не лучшим образом: лапы стояли на земле вполне уверенно и твердо, но головокружение вкупе с иногда подступающей тошнотой делали мир вокруг меня маленьким и сложным. Выпил я, пожалуй, вдвое больше незадачливого собутыльника, а потому мое состояние можно было расценивать как абсолютно приемлемое, тем более что свою меру я знал отлично: напиваться до потери сознания – как во сне, так и в реальности – мне приходилось неоднократно.