Исповедь ворона Королевской горы

Светлой памяти моей жены Лоры посвящается

Главный редактор журнала светской жизни и новостей Жерар Дюваль – человек, обладающий профессиональным чутьем и хваткой, находился в состоянии некоторого замешательства в принятии необходимого решения. За долгие годы руководства журналом ему многое доводилось видеть и через многое пройти. И, как правило, тщательно взвешенные решения позволяли достойно находить пути выхода из непростых ситуаций и оставаться на плаву. Однако нынешняя ситуация, которую предстояло разрешить, вызывала определенные опасения. В случае удачи, рейтинг журнала, несомненно, взлетел бы вверх на зависть конкурентам. В противном же случае, тем же конкурентам представится отличный повод от души повеселиться и поёрничать, а это уже стало бы профессиональной пощёчиной. Поэтому требовалось понять, что является более благоразумным – пойти на риск или отказаться? Дюваль, ещё какое‑то время наполнял кабинет ароматом трубочного табака и барабанил костяшками пальцев о столешницу, прежде чем решил нажать кнопку и вызвать секретаршу.

–

Вот что, – задумчиво произнёс главред, – Выясните, где сейчас находится э‑э‑э…,

–

он бросил взгляд на лист бумаги, лежащий на столе, – Лорена Девис. Вам известно, кто это?

Секретарша неуверенно кивнула. Она видела, что шеф сегодня заметно нервничает или явно не в духе.

–

Кажется, это новенькая из отдела… Я уточню в службе персо

нала.

–

Кажется?! Казаться может скорая прибавка к жалованию или нежелательная

беременность.

А

у

себя

здесь

я

хочу

видеть

конкретику, чёткость, определённость и минимум галлюцинаций! Так вот, немедленно её ко мне! Если она на редакционном задании или ещё где, то пусть бросает всё и живо сюда! Немедленно!!

Примерно через десять минут в большом светлом кабинете появилась невысокая молоденькая женщина с перепуганным лицом и бледная как мел. Бледность её лица особенно сильно выделялась в обрамлении густых золотистых волос, перехваченных на затылке и спадающих

вниз почти до поясницы «конским хвостом». Путь от своего рабочего места до кабинета главного редактора показался ей восхождением на Голгофу. Её – начинающую сотрудницу срочно требовал к себе шеф влиятельного парижского глянцевого журнала, который даже никогда не видел её в глаза. Напрямую с ним контактировали лишь начальники отделов или именитые, матёрые журналисты, которые на своём поприще давно съели всех собак. Пока она поднималась на лифте и шла по коридорам, прокрутила в голове все возможные варианты того, за что её сейчас уволят. И только возле самой двери вдруг промелькнула разумная мысль: «Не льсти, девочка, и успокойся. Кто ты такая, чтобы сам Дюваль снизошёл до того, чтобы лично указать тебе на дверь? Нет, здесь что‑то другое…»

–

Добрый

день,

месье

Дюваль,

–

едва

слышно

промолвила

сотруд-

ница.

Тот вскинул голову и жестом пригласил сесть. После чего каким‑то странным сверлящим взглядом в течение четверти минуты просвечивал её, словно рентгеном. От сильного смятения она не знала, как вести себя. Сразу захотелось машинально и виновато опустить глаза в пол и признаться во всём. Неважно, в чём. И даже неожиданно захотелось в туалет.

–

Вы

догадываетесь

о

причине,

по

которой

я

пригласил

вас?

–

Нет,

месье

Дюваль,

–

ответила

девушка,

слегка

мотнув

головой.

И снова пронизывающий взгляд погнал стайку мурашек по её спине.

–

Хорошо. Пусть так. У меня нет ни времени, ни желания играть

в

какие‑то

игры,

поэтому

я

спрашиваю

прямо.

Вы

знакомы

с

Рихардом

Вернером?

На лбу у девушки появились складки, она мучительно силилась понять, что от неё хотят. Однако явная нетривиальность всей ситуации не позволяла молниеносно сообразить, а тем более изречь что‑то внятное. И она снова растерянно повела головой из стороны в сторону.

–

Я‑я‑я…

не

знаю

такого

человека.

–

Поразительно!

Вы

не

знаете

писателя

Рихарда

Вернера?

–

Писателя?

Писателя,

конечно,

знаю.

Но…

–

А лично его вы откуда знаете? Девушка испуганно захлопала глазами.

–

Кем он вам доводиться?

–

напористо продолжал главный редактор, – Троюродным дедушкой? Соседом? Знакомым знакомых?

В руке Дюваля появилась трубка, которую он принялся раску‑ривать.

–

Простите,

но

здесь

какая‑то

ошибка,

месье

Дюваль.

Я

совершенно не понимаю, о чём идёт речь.

Главред поднялся из своего кресла и с нескрываемым раздражением принялся вышагивать возле широкого панорамного окна, за которым вдали виднелся тёмный пенал башни Монпарнас.

–

Я

тоже

пока

мало

что

понимаю,

если

честно!

Поэтому,

раз

уж

вы работаете

здесь,

я

вправе

требовать

ясности.

Спрошу

ещё

раз.

Знакомы ли вы лично с Рихардом Вернером?

–

Конечно,

нет.

Откуда

у

меня

могут

быть

такие

знакомства?

–

И я о том же. Но, тем не менее… Если вы лично с

ним не знакомы, как вы можете тогда объяснить, что он знает вас?! И это выглядит определённо и достаточно убедительно!

Бедная девушка совершенно перестала что‑либо понимать. Ну да, этот день с самого начала как‑то не заладился. Закончился кофе, под-горела яичница с беконом, а в почтовом ящике обнаружилось уведомление о повышении арендной платы за жильё. А в качестве апофеоза –нежданно и негаданно она сейчас находится в кабинете небожителя, который высказывает претензии и подозрения в несуществующем зна-комстве с другим, ещё более известным небожителем! Сущий бред, возведённый в квадрат!!! В куб!!!

–

Меня‑я?!

–

Именно

так,

мадмуазель!

Лорена Девис собрала в кулак всё своё самообладание.

–

Месье

Дюваль,

я

по‑прежнему

ничего

не

могу

понять.

Явно,

что здесь какая‑то нелепая ошибка. Если я в чём‑то виновата, пожалуйста, скажите

об

этом

прямо.

Прошу

прощения,

но

у

меня

такое

чувство,

что я нахожусь на допросе, и меня подозревают в шпионаже!

«А она, похоже, не из робких и не лишена достоинства», – подумал Дюваль.

–

Простите мою излишнюю напористость. «Как давно вы у нас работаете и чем занимаетесь?» –чуть более доброжелательно спросил главный шеф.

–

Я

подбираю

материал

о

домашних

питомцах

знаменитостей

и состоятельных людей, а так же об особенностях ухода и кормления. Я на испытательном сроке. Работаю три месяца. Почти три месяца.

–

А я почти в восторге! Гениально! – с заметным сарказмом воскликнул главный редактор.

–

А как же мне в нём не находиться?! Вернер – один из последних живых классиков литературы двадцатого века. Человек, который ведёт, по сути, закрытый образ жизни. Он уже уйму лет не общается с прессой, и не даёт интервью. И вдруг возжелал встретиться для беседы с милой особой, которая рассказывает на последней странице нашего издания о шиншиллах, лоснящихся кош-ках, корме для попугайчиков и прочей ерунде! Вам не кажется это, по крайней мере, чем‑то странным, мадмуазель Девис?!

–

Я…я

не

знаю,

что

вам

ответить.

Всё

это

вообще

более

чем

странно. Это просто безумие какое‑то…

–

Вам

нравится

ваша

работа?

Только

честно.

–

На

данном

этапе

нравится.

–

Хорошо.

Если

предположить…

чисто

гипотетически,

что

вы и

вправду

ни

сном,

ни

духом,

я

бы

тоже

не

знал,

что

ответить.

Но в это как‑то очень слабо верится. Впрочем, всякая случайная ошибка исключена. Его секретарь, помощница, нянька или кем там она ему приходится, несколько раз подтвердила информацию о его намерениях. Признаюсь, что я сперва не придал всему этому особого значения. Скорее всего, подумал о какой‑то схеме шарлатанства, махинации по выуживанию

денег

и

тому

подобное.

Но

вчера

он

связался

со

мной

лично. Вернеру уже далеко за девяносто лет. У любого человека в таком возрасте,

даже

у

самого

выдающегося,

чаще

может

происходить

общение

с

болезнью

Альцгеймера

или

деменцией

в

обнимку

с

Паркинсоном, чем

с

музой

или

жеребцом

по

прозвищу

Пегас.

У

писателей

или

поэтов, тем

более.

Этот

народ

даже

в

общепринятом,

адекватном

состоянии

всё равно живёт в своём особом мире и в общепринятом понимании считается лишь условно нормальными. Спасибо, конечно, им за это. Без них этот бестолковый мир был бы вдвойне бестолковее. Да, впрочем, при личном общении я не услышал и не почувствовал ничего такого, чтобы меня как‑то насторожило. Он настойчиво и внятно подтвердил своё

желание

иметь

дело

именно

с

вами

и

ни

с

кем

более.

Как

вам

это?! А когда я напрямую спросил, чем обусловлен такой категоричный выбор,

то

он

ответил

настолько

уклончиво,

что

не

ответил,

можно

сказать, ничего, мол, не ваше дело. Хотите, соглашайтесь, а хотите – нет.

Разговор, который и впрямь больше походил на процедуру дознания, продолжался ещё минут сорок. За это время главный редактор почти уверовал в непричастность Лорены Девис в какой‑либо интриге или про-вокации. Его – человека, до мозга костей прагматично мыслящего, подх-лёстывало и неудержимо влекло желание сыграть с фортуной в рулетку. Сыграть не просто очертя голову, но имея за своей спиной многолетний опыт, особый нюх на подобные дела и команду профессионалов.

–

И всё же совпадений слишком много, чтобы считать вашу полную неосведомлённость за чистую правду, – сказал Дюваль, невольно наблюдая, как солнечный свет играет в волосах девушки медно‑золотыми отблесками. – Вы читали что‑нибудь из Вернера?

–

Да,

конечно,

читала.

–

А что можете сказать о его последнем, недавно вышедшем ро

мане?

–

Пока ничего. Как раз его я ещё не читала, а может быть, и читала. А последний… это какой?

–

С

ума

сойти,

ей

Богу!

Оказывается,

о

самом

любопытном

вы и

не

в

курсе!

–

ухмыльнулся

Дюваль,

качая

головой.

–

Представьте

себе, издательство

«Галлимар»,

которое

издавало

и

печатало

этот

роман,

насколько мне известно, приложило немало усилий, чтобы заполучить интервью, организовать презентацию и прочее, прочее. Он отказал всем. И, как теперь выясняется, ради вас. Можете себе представить?

–

Больше,

чем

не

могу!

–

И если вы, действительно, не читали, то самое время это сделать,

ибо

главную

героиню

романа

зовут,

как

и

вас,

а

описание

её

внешности

точь‑в‑точь

совпадает

с

вашей!

Как

такое

возможно?!

–

редактор эмоционально вскинул вверх руки.

–

Мне кажется, я схожу с ума, – промолвила девушка, подперев ладонью голову.

–

И всё, о чём я сейчас слышу

–

это какой‑то сюрреа-лизм или чья‑то злая шутка. Но почему‑то не смешно.

–

Возможно.

И

точно

не

смешно!

Однако

и

перст

судьбы

так

же

не исключается,

хотя

я

и

не

фаталист.

Во

всяком

случае,

для

вас

это

могло бы

стать

замечательным

трамплином,

о

котором

многие

могли

бы

только мечтать. Сенсация на обложке и первых страницах журнала! Игра стоит свеч, не правда ли, мадмуазель Девис?

В глазах девушки внезапно вспыхнул огонёк решимости. Это было свидетельство того, что ощущение собственного достоинства и пресло-вутой справедливости взяло верх над первоначальным страхом и не-уверенностью.

–

Месье

Дюваль,

мне

нет

никакой

необходимости

искать

оправданий ни перед вами, ни перед собой. Я знаю и понимаю обо всём этом не больше, чем вы и…

–

Ладно, ладно,

–

Дюваль выставил ладони перед собой, давая понять,

что

тема

разговора

исчерпана.

–

Меня

теперь

другое

больше

зани

мает.

В

его

возрасте

«родить»

настоящий

бестселлер

–

вот

что,

пожалуй,

удивительно. Такое ощущение, что он долгие годы где‑то прятал его, потом забыл, куда спрятал и вот случайно отыскал на дальней полке, чтобы

удивить

всех

напоследок.

Справедливости

ради,

роман

действительно

того

стоит.

И

название

более

чем

оригинальное.

Вернее,

его

просто нет. На обложке лишь открытые кавычки и многоточие, ни единой буквы.

Такие

выкрутасы

могут

себе

позволить

именитые

люди

творче

ства. Представьте себе, к примеру, Ван Гога, который просыпается утром

после

хорошей

пьянки

и

от

нечего

делать

швыряет

в

чистый

холст

кисти,

выпачканные краской. И, конечно же, спустя время, об этом шедевре, так

сказать,

будут

спорить

искусствоведы,

искать

и

находить

в

нём

некий тайный и неимоверно глубокий смысл. Однако вернёмся к нашим

баранам.

Я

не

спрашиваю,

готовы

ли

вы

рискнуть.

Слово

«готовы»

к

вам

априори

не

применимо.

Вам‑то

как

раз

особо

и

нечем

рисковать.

На

са-

мом деле это я рискую своей репутацией, влезая в авантюру. Я спрошу так: хотелось бы вам рискнуть? Ответить вы должны, прежде всего, себе и предельно честно. Перебьёт ли это авантюрное желание все страхи, неопытность и сомнения? Если да, то мы думаем и решаем, как быть дальше. Если нет, то вам разумнее будет прямо сейчас вернуться к своим виртуальным зверушкам, уткнуться в компьютер и забыть про этот разговор. Встреча назначена на послезавтра, и времени на долгое обдумывание, как вы понимаете, нет. Ваш ответ, мадмуазель Девис? У вас есть время что‑то решить пока нам готовят кофе.

В её голове в одночасье разыгрались вихри, цунами и прочие сти-хийные бедствия. Сам мэтр Дюваль собирается за чашкой кофе обсуждать с ней нечто важное! Почему‑то очень захотелось сейчас очутиться дома на диване перед телевизором с мирно урчащим персидским котом на коленях, в привычной и понятной атмосфере. Но это был лишь сию-минутный посыл, который подсознательно пытался увести её в сторону от внезапно навалившихся треволнений. Вместо кофе она попросила стакан воды.

–

Месье Дюваль, – сказала она, сделав несколько больших глотков, – я не знаю, как это всё воспринимать, как всё это назвать – насмешка судьбы или счастливый билет, но я хочу рискнуть и сделаю

всё от меня зависящее. Если это и правда, шанс, то я не собираюсь его

упускать.

Шеф тяжело опустился в кресло. Пыхнув трубкой и глядя в широкий створ окна, прищурился.

–

Ну, что ж… В таком случае, не будем терять времени. У нас

его мало, а работы много. Разумеется, мы всё обсудим. Не обольщай-тесь, что это будет вашей сольной партией. Вы получите подробный инструктаж, список вопросов и тем для беседы. Но, в любом случае, если возникнут какие‑то отступления, любые внезапности, вы должны будете действовать по обстоятельствам. Именно в этом случае вам и надлежит показать себя как профессионала своего дела. За оставшееся

время

вы

должны

не

просто

прочитать

его

последний

роман,

но и разобрать его по косточкам, как запечённого карпа. Завтра я жду вас с

утра

просветлённой

и

целеустремлённой.

А

заодно,

может

быть,

в

вашей памяти всё же всплывет что‑то важное, что мне было бы крайне необходимо знать. Удачи.

* * *

Тяжёлый бомбардировщик британских Королевских ВВС «Лан-кастер», в момент второго захода на цель неожиданно попался в перекрестье мощных лучей, как муха в паутину. Ведомый по небу снопами

света самолет надрывно ревел всеми четырьмя моторами, стремясь вырваться из губительных объятий прожекторов. Ощетинившие-ся зенитки, в истерике, плевались в пространство с земли, гвоздили снарядами черноту августовской ночи. В мирное время всё это могло бы напоминать фейерверк, если бы осколки от близких разрывов не осыпали фюзеляж, дырявя местами обшивку, как банку сардин; если бы не обмякшая фигура радиста с поникшей, мотающейся из стороны в сторону головой… Радиостанция сбилась с рабочей частоты и теперь, вместо позывных в наушниках жестокой насмешкой звучал зажигатель-ный фокстрот, как издевательское напоминание, что где‑то «там» есть иная жизнь. Радист, безвольно мотая головой, уже будучи смертельно раненным, как бы не соглашался с таким положением вещей, отрицая всё и, в первую очередь, собственную смерть.

Тяжело поднимаясь, словно насосавшийся нектара шмель, об-лепленный с ног до головы пыльцой, «Ланкастер» рвался ввысь. Сейчас, как никогда, требовалась концентрация сил, внимания, профессионального мастерства, а более всего – удачи. Нервы экипажа были натянуты до предела. Весь этот кошмар длился приблизительно четверть минуты, но растянулся в целую вечность. И, тем не менее, это была малая толика того, что сейчас испытывали те, кто находился внизу, на земле…

Низкая облачность с 29 на 30 августа 1944 года, которая предше-ствовала налёту, к полуночи постепенно рассеялась, обнажив город для второго за минувшие три дня и самого страшного удара с воздуха. Удара, от которого Кёнигсберг уже никогда не оправится. По мере того, как гул приближающейся армады сливался с воем сирен воздушной тревоги, над центром города зависли на парашютах десятки осветитель-ных ракет. Вероятно, с земли это выглядело даже красиво, если можно было бы не думать об истинном назначении «китайских фонариков». Подсветка предательски выхватила из темноты тесные кварталы Аль-тштадта 1, шпили и башенки, величественную громаду Королевского замка, невероятной плотности жилую застройку и кафедральный собор острова Кнайпхоф 2 в объятии двух рукавов реки. Для летчиков собор служил прекрасным ориентиром. Из кабин бомбардировщиков город выглядел, как размытый, бледный игрушечный макет, безжизненный и чужой, уместившийся в одно краткое, неодушевлённое понятие –

«цель».

1 Исторический район Кёнигсберга (ныне – Калининград), поселение немецких колонистов, возникшее у стен рыцарского замка Кёнигсберг.

2 Историческое место в центре Кёнигсберга, расположенное на реке Преголя. Ранее известный как самостоятельный город до 1724 года.

Не делая особых акцентов на уничтожение именно военных объектов, сотни самолётов прошлись фронтом от Нордбанхоф 3 до Хауптбан-хоф 4. Крылатые сеялки «ковровым методом» вбивали фугасные и за-жигательные зёрна в самую старую и уязвимую историческую часть города – в то, что создавалось веками и многими поколениями. Не требовалось особой военной хитрости, изощрённой тактики, чтобы спалить дотла средневековые улочки, где дома с деревянными перекрытиями и тростниковой начинкой внутри стен глазели окнами друг на друга с расстояния десяти шагов. Фугасы сносили крыши, вышибали двери и окна в радиусе нескольких сотен метров, а фосфорные зажигалки (ми-лейшее человеческое изобретение, впервые опробованное в Кёнигсберге) вкупе с бочками напалма, не оставляли шансов ни строениям, ни их обитателям, которые искали спасения в подвалах своих обречённых чертогов. Огненный смерч, как гигантский пылесос, всасывая в себя кислород, разрастался с неистовой силой и скоростью, пожирая дом за домом, улицу за улицей. Город на глазах сгорал заживо. Если бы дома могли кричать от боли и отчаяния, как люди, то разноголосый вопль достиг бы самих небес! Ах, это вечное сослагательное «если бы»! А если бы атмосферный фронт затянул тучами небо на пару недель? А если бы британское командование удовлетворилось тем первым, уже состоявшимся три дня назад налётом? И эти, и многие другие «если бы», могли спасти город, тысячи душ гражданского населения, но Кёнигсберг волей судьбы стоял первым в списке обречённых немецких городов.

«Ланкастер» неожиданно вздрогнул, словно натолкнулся крылом на невидимое препятствие. Правый ближний двигатель поперхнулся и тотчас задымил. Последующий ощутимый толчок пришёлся в хво-стовую часть самолёта. Машина стала плохо слушаться штурвала и постепенно кренилась на искорёженное взрывом крыло. Командир бом-бардировщика прилагал невероятные усилия, чтобы удержать горизонт, увести самолёт в сторону, к окраинам Кёнигсберга, где можно было воспользоваться парашютами и не свалиться прямиком в огненный клокочущий ад, который они сами так грамотно и старательно организовали. Максимально снижая вес, «Ланкастер» открыл бомболюки и опорожнил свою утробу от остатка фугасных бомб, которые упали в респектабельном районе Амалиенау 5 и «пролетарском» Растхофе 6. Один из фугасов угодил между двух домов на Харденбергштрассе 7.

3 Северный вокзал.

4 Главный вокзал.

5 Район улицы Кутузова.

6 Район проспекта Победы.

7 Ул. Пугачева.

* * *

Эрна с трудом открыла налитые свинцом веки. И хотя сознание понемногу возвращалось к ней, но эти первые минуты не давали ровным счётом никаких ощущений – только глаза отстранённо нащупыва-ли тусклые, расплывчатые очертания, которые не могли пока вернуть чёткого понимания того, что произошло и где она находится. Вдобавок ко всему не получалось сконцентрировать взгляд. Всё, на чём она пыталась сосредоточиться, тут же смещалось в сторону, двигаясь хаотично. Вверху, практически над головой, виднелся фрагмент бледного неба, а на его фоне – стропила и перекрытия крыши, которые торчали в стороны, как сломанные рёбра в зияющей ране. Возле двери, ведущей к лестнице, лежало на боку разбитое пианино с оторванной крышкой. Клавишный ряд вывалился наружу, как вставная челюсть. Часть деревянной лестницы обрушилась. Весь пол был устлан слоем пыли,

засыпан штукатуркой, кирпичом и кусками черепицы.

Первое, что она почувствовала, стал сильный шум в ушах и тупая боль в области затылка. Затем Эрна ощутила боль уже в запястье левой руки. Всё тело казалось каким‑то чужим и неимоверно тяжёлым. Было очень трудно дышать – в горле колом стояла мучительная сухость, на зубах скрипело, словно в рот насыпали песка. Пыль осела на лице и стянула его ото лба до шеи, как посмертная маска. Сколько времени она так пролежала? Утро сейчас? День? А может быть, вечер? Вернулось обоняние. Эрна стала отчётливо слышать едкий запах гари. Её уши теперь различали и звуки, что доносились извне. Это была странная какофония, в которой смешалось множество оттенков известных уже и совершенно новых. Но все они в отдельности и в сочетании оз-начали нечто страшное. Наверное, именно так должен звучать хаос. всё это происходило в отдалении. Там же, где она сейчас находилась, один единственный звук, который шёл сверху: приглушённый, спокойный, мерный и очень домашний, мгновенно включил сознание и оживил память. Часы, старинные, огромные напольные часы, те самые, что стояли в гостиной возле камина, со старческой хрипотцой отбили полный час. «Как это возможно? Словно ничего не произошло…» – мелькнуло в её тяжёлой голове. Эрна пошевелилась и сделала попытку припод-няться, опираясь на неповреждённую руку.

Теперь она увидела, как ей, в сущности, повезло. Массивный деревянный брус углом навис прямо над ней, один конец его упёрся в стену, другой – в пол. Сильно закружилась голова и затошнило. Эрна снова откинулась на спину. Поплыли цветные круги, часто зарябило в глазах, точно от облака мошкары. Через какое‑то время, она попыталась позвать на помощь. При этом она злилась на свою неестественную