– Любовь Владимировна, ну не специально я в истории всякие влипаю… – начал было оправдываться я, слишком поздно сообразив, что у фельдшерихи со скорой можно было какую-нибудь бумажку попросить в подтверждение своего алиби.
– Да мне-то что? – пожала плечами заведующая. – Как по мне, так можешь вообще не приходить. Вы мне тут как шли, так и ехали. От вас одна морока.
Это, кстати, она наговаривала. Была от ординаторов польза, была. Мы много текучки выполняли за докторов: кому посмертник написать, кому выписной эпикриз, кому ЭКГ снять в палате, кому анализы справить поскорее… А пока мы всей этой мишурой занимаемся, «настоящие» доктора, те, которые надежда и опора отделения, «платных» пациентов смотрят да кассу общую делают. Это только на бумаге у нас в стране бесплатно лечат в городских стационарах, на деле же всегда есть простые палаты, а есть не очень простые. Там и пациенты чуть благодарнее, и отношение к ним чуть лучше. А чтобы это отношение показать, им время нужно уделять. А где его взять, это время, если у тебя писанины выше крыши и другие палаты валежником из «простых» и «неблагодарных» завалены? Правильно, можно использовать «рабский», простите, праведный труд ординаторов первого года. Им же, кроме пациентов, в этой жизни что еще нужно? Правильно – ничего им, кроме пациентов, не нужно, поскольку опыт – его за деньги не купишь. Любой случай уникален и рано или поздно приведет ординатора к вершинам врачевания, стало быть, отказываться от такого благого занятия не имеет права ни один из нас. Хотя нет, вру: помимо пациентов, любой ординатор просто жаждет подежурить. Вот прямо хлебом их, то есть нас, ординаторов, не корми, дай лишнюю ночь отработать в приемнике.
– В общем, бомжиху я спасал… – перебил я Жабу и вкратце рассказал о том, что произошло.
– Ну, я же сказала, мне без разницы, где ты там шарился. Ты это все Косякову расскажи и будь паинькой, возьми себе лишнее дежурство до того, как он на тебя наорет. Не гневи ни меня, ни его, ни главврача.
– Понял, – тяжело выдохнул я, вешая на шею стетоскоп и кидая в карман пульсоксиметр. – Пойду каяться.
– Куда? – не поняла Жаба.
– Как куда? К Косякову…
– Ты дурак?
– Простите, вы же сами сказали…
– Ты к нему иди после обеда, дурень! А сейчас дуй в свою палату, бестолочь, и пациентов новых принимай! Ты чего думал, за тебя уже всю работу Настюха сделала?
На самом деле, была такая мысль. Принимать первичных, а после докладывать их Жабе – то еще удовольствие. А у меня перед выходными как раз пустая палата оставалась, всех своих пациентов я благополучно выписал в пятницу, ибо койко-дни никто не отменял – вынь да положь оборот койки. Так что сейчас меня наверняка ждало как минимум три первичных пациента. А после них доклад с привычными уже унизительными комментариями наших наставников по поводу бездарно назначенного мною лечения. А в завершении трудового дня, как вишенка на торте, «наиприятнейшая» беседа с замглавврача по лечебной части Косяковым. Не день, а сказка.
Хотя, справедливости ради, день мог оказаться еще хуже, пройди я мимо той тетки. Не факт, что все эти неприятности меня миновали бы, да и привык я уже ко всему этому. А вот угрызения совести от того, что где-то по моей вине, точнее даже, из-за моего бездействия мог человек насмерть замерзнуть, терзали бы меня еще долго. А так не терзает ничего – значит, уже не зря прожил день. Значит, прорвемся.
Глава 2
– Да не кисни ты, могло быть и хуже. И ты того, не стесняйся, давай ешь! – Саша Павлов вновь пихнул мне бутерброд, завернутый в фольгу. – Бери-бери, я не обеднею, мне вообще на ночь жрать вредно.
Медбрат демонстративно похлопал себя руками по уже оформившемуся пузику, на собственном примере демонстрируя верность постулатов ЗОЖников о вреде питания на ночь и в сухомятку.
– Да неудобно как-то, – замялся я. – Ты ж на меня не рассчитывал, когда в ночную собирался.
– Неудобно мочевой катетер молоденькой девице ставить, а это… – он указал на сегодняшний график дежурств, где уже красовалась моя фамилия, – …это нужда, брат. Ты же не виноват, что Косяк тебе дежурство влепил, не отходя от кассы.
Я лишь покривился. Разговор с Косяковым действительно выдался не из приятных. Сегодня он что-то в особом ударе был: на меня и угрозы отчисления из ординатуры сыпались, и нотации, и даже панибратское обращение на «ты», чего в медицинской среде никто и никогда не приветствовал. К нам даже в институте с первого курса все преподы на «вы» обращались. Драли – это было. Взятки порой вымогали – это да. Но чтобы кто-то тыкать начал или голос повышать – такого отродясь не было. А тут нате, получите и распишитесь – хамское общение в стиле: «Я начальник, ты дурак». И чего этот Косяков до меня докопался, ума не приложу. Иной раз вроде смотришь на него – нормальный мужик. Дело свое знает и любит, ординаторов и интернов уму-разуму учит, опыт свой передает. А порой так доколебет, что хоть волком вой. Мог этот цербер нашей юдоли скорби и печали кого угодно до белого каления довести, но более всего он любил доводить именно меня. И чаще всего мне для этого даже косячить не требовалось – было вполне достаточно просто существовать и периодически попадаться ему на глаза.
В общем, настроение у меня после косяковской выволочки было ниже плинтуса, а потому я поспешил сменить тему разговора на более приятную:
– А что, у тебя и такое было? – неподдельно удивился я и, лукаво подмигнув медбрату. – Это я про катетер молоденьким девушкам…
– Эх, если бы, – мечтательно поглядел в потолок Сашка. – Кто ж меня, такого красавца, до своих прелестей допустит?
Наш медбрат, Саша Павлов, всегда был балагуром и душой компании. Женская половина коллектива любила его, причем не столько за внешность (она у Сашки была вполне заурядной), сколько за отлично подвешенный язык и способность раздуть из любой истории сценарий, достойный МХАТ. Мне Сашка тоже нравился, несмотря на все свои закидоны. А впрочем, у кого их нет, закидонов этих? Сашка вот любил приврать маленько, а иногда и не маленько. Короче говоря, все, что он нам рассказывал, можно было смело делить на два, а потом еще раз пополам – вот тогда его история худо-бедно могла сойти за правду. Признаться, я думал, он и сейчас завернет какой-нибудь потрясный водевиль про катетер вроде тех, которые он нам на том злополучном корпоративе месячной давности рассказывал.
Помню, мы с ним тогда здорово накидались. Вернее, я мало что помню, потому и говорю, что накидались мы тогда знатно. Ну, а что у трезвого на уме, как говорится, то у пьяного на языке. Сашка тогда много чего интимного из жизни нашего отделения порассказал. И про врачей наших, как оказалось, на поверку не таких уж и святых, и про средний медперсонал. И даже про кое-кого из руководства. Фигурировала в Сашкиных рассказах и история про отношения Косякова с одной странной, но очень привлекательной ординаторшей второго года. Лет пять назад как дело было, а все, кто в курсе, до сих пор ее помнят. Уж и ординаторши той давно нет в больнице, а история все живёт. Вот уж поистине правду народ глаголет: не плюй в колодец, из которого пьешь.
Вот зараза, опять этот Косяк на ум лезет! Никак он у меня из головы сегодня не идет. Может, потому что утром мне ему докладываться на конференции? Ладно, фиг с ним, с Косяком, своих дел по горло.
Сейчас мы с Сашкой сидели в нашей ординаторской на седьмом этаже и пили чай. Время близилось к полуночи, и, признаться, для понедельника дежурство было вполне себе сносным. Я успел посмотреть всех своих пациентов на этаже, принял еще двоих из приемника и даже назначил им лечение, согласовав его с дежурным терапевтом Варосяном. Куда там, я даже успел сбегать покурить на мороз в курилку, где встретил еще одного своего начальника – Женьку Соловьева, заведующего паллиативным отделением.
– Ты чего так поздно-то? – поинтересовался Соловьев, ежась на морозе и быстро, затяжка за затяжкой, выкуривая свой вонючий айкос. По какой-то неведомой мне причине он отказывался курить это новое чудо пропаганды нездорового образа жизни у себя на этаже. То ли нажаловался кто, что носками вонючими в туалете пахнет, то ли сам так решил, не знаю. Курить он ходил на улицу, как и все «староверы», предпочитающие стандартно тлеющие никотиновые палочки любым новомодным гаджетам.
– Да, Косяк на дежурство оставил, – признался я, прикуривая свою сигарету трясущимися от холода руками.
Стоять в курилке на открытом воздухе было невыносимо холодно. Под куртку, небрежно накинутую на плечи, проникал ледяной ветер, пробирающий до почек. Ноги в стареньких кроксах уже успели задубеть, простые штаны от хирургички вообще не спасали ни от ветра, ни от холода. Пальцы на руках жгло морозом нестерпимо, даже горячее дыхание не помогало. Вот как, скажите мне на милость, эта дурацкая вредная привычка заставляет нас, курильщиков, так страдать, да еще и добровольно? В общем, не выдержали мы с Женькой, докурить решили на ходу. Пока шли в корпус, я вкратце рассказал начальнику о своих утренних злоключениях, приведших к опозданию на работу и, как следствие, в кабинет Косякова.
– Блин, фигово вышло, – посочувствовал мне Соловьев, придерживая тяжелую дверь в корпус и давая мне время дососать сигарету до фильтра. Он знал, что в следующий раз я покурю не раньше утра, а потому терпеливо ждал, позволив взять от этой вечерней сигареты все до последней капли никотина. – Слушай, – все еще придерживая тяжелую дверь запасного выхода, сказал он, – раз уж ты все одно ошиваться до утра тут будешь, можешь одолжение сделать? Пригляди за Семеновой из седьмой палаты, а?
– Да не вопрос, – кивнул я. – А что с ней не так?
– Да чувствую, покинет нас Варвара Петровна сегодня ночью.
У Соловьева, к слову, на такие дела чуйка была нереальная. Как он это делал, я так и не понял, но факт – всегда, когда он вот так пророчил, пациент действительно помирал. Кто-то скажет: мол, что тут такого – посмотрел грамотный доктор анамнез, анализы свежие оценил, исследования там всякие, да и прикинул, что вот-вот свершится переход безнадежного больного в мир иной. Ан нет, скажу я вам, бывало и так, что Женька и о вполне себе сохранных пациентах так говорил. И, что удивительно, все такие предсказания сбывались в ту же ночь. Все, как один.
– Ну, хорошо, – кивнул я начальнику, уже предвкушая утреннюю выволочку от Косякова, – посмотрю за ней. А ты чего?
От этого вопроса я все же не удержался – больно уж не хотелось мне брать на себя такую ответственность. И потом, у меня сегодня дежурство по приемнику было, а не по паллиативному отделению, где я на полставки подрабатывал уже полгода.
– А что я? – удивился Соловьев. – Я домой пойду. Может, хоть помыться успею. Уже третьи сутки тут впахиваю. Мне тебя сегодня само провидение на дежурство оставило.
– Не провидение меня оставило, а Косяк, – досасывая горький дым из окурка и выкидывая его в урну, ответил я. – Его и благодари.
– Завтра, Гриш, все завтра. Ты давай, обход у себя делай – и к нам в паллиативку. Проводи бабку Семенову в последний путь, напиши ей некролог, а утром я подпишусь под ним и Косякову сам доложусь. Вся ответственность на мне, лады?
Некрологами молодой заведующий паллиативным отделением посмертные эпикризы называл. Их в его отделении писали пачками, потому как специфика…
– Лады, Евгений Степаныч. Иди, помойся да выспись. Сделаю все в лучшем виде.
– Вот и ладненько, – обрадовался Соловьев. – Ты только, Гриш, это… сильно ее не качай. Я ей уже и так все ребра переломал. Она у меня неделю назад отойти пыталась, не вышло.
– А чего ты за нее так держишься? – удивился я.
Пациентку эту я хорошо знал, она у нас из старожилов. Четвертая стадия рака, канцероматоз брюшины, колостома, мочевой катетер и полное отсутствие сознания. Сиделку ей и вип-палату кто-то из родственников удаленно организовал. Деньги поступали исправно, а потому вопросов к содержанию бедной бабули у нас никаких не было, делали все честь по чести. Правда, толку от этого было ноль целых хрен десятых. Все в отделении понимали, что бабка долго не протянет. Ну не бывает на свете таких чудес – слишком уж пестрым был букет ее заболеваний. Она и без того с такими-то диагнозами все мыслимые и немыслимые рекорды живучести била, любая другая на ее месте уже давно бы богу душу отдала. А эта нет, держится еще. Непонятно как, за что и чем, но держится, даже не приходя в сознание.
Подошел лифт, бодро звякнув стареньким колокольчиком. Мы вошли и нажали каждый свой этаж. На секунду мне в голову даже мысль крамольная закралась, что Женька свою пациентку из соображения окупаемости койко-места на этом свете удерживает. Соловьев мой гнилой намек понял и тут же объяснился, ничуть не смутившись:
– Это не то, о чем ты, придурок мелкий, сейчас подумал. Со мной родня ее связалась. Они где-то в Европах обитают и то ли визу никак получить не могут, то ли паспорта выправить. Не суть важно. Главное, что просили они приложить все усилия, чтобы любимая бабуля дотянула до их визита. Попрощаться хотят как-то по особенному.
– Так пускай нам холодильник в морге оплатят и прощаются потом, сколько влезет, – удивился я. – Все дешевле будет, чем живой ее держать.
Лифт остановился на моем этаже, я вышел и вопросительно уставился на Женьку. Тот лишь руками развел и придерживать закрывающиеся двери кабины не стал. Только прокричал уже из шахты:
– Хозяин – барин! Попросили дотянуть до их приезда, вот я и тяну.
Лифт с Соловьевым уехал наверх, оставив меня в темном коридоре моего родного кардиологического отделения.
– Не дотянул, значит, – буркнул я себе под нос и пошел в ординаторскую писать отчет к утренней конференции.