Серафима
Она, действительно, уехала из родного дома, оставив детей. Бежала зимней ночью в пальто, наброшенном на сорочку, и в сапогах на босу ногу. Если бы у неё было чуточку больше времени, она бы забрала деток и подалась в дальние края, где её никто никогда не найдёт.
Лида вышла замуж рано, в восемнадцать лет. Но зато по большой любви. Витя был старше её на пять лет, но это не мешало их взаимопониманию. Поначалу молодожёны жили дружно. У Виктора была благородная профессия, он был служителем закона и правопорядка, или по-простому милиционером. Лида понимала всю сложность и ответственность его работы, старалась окружить его заботой и редко просила о чём-либо, с проблемами справлялась сама.
Семейная идиллия длилась год. Он пылинки с неё сдувал, на руках носил, а когда появился первенец, вообще от себя ни на шаг не отпускал. Новорожденного молодой отец встретил достойно: где-то раздобыл дефицитные кроватку и коляску, а дома к приезду матери и ребёнка всё вымыл, накупил сынишке дорогих игрушек и обновок.
Из роддома Лиду встречали родственники и многочисленные друзья Виктора. Очень он гордился рождением сына, сообщил о своей радости всем знакомым. Виктор считал, что у настоящего мужика должен родиться сын. О дочери он и слышать не желал…
Первый год сына отмечали в кругу друзей и родных, но мать и отец Лиды не захотели приехать: никак не могли смириться с выбором дочери, им Виктор сразу не понравился. Родные мужа жили во Владивостоке, и приехать на торжество им тоже не удалось.
Лида весь день копошилась у плиты, наготовила множество разнообразных блюд, хотела угодить мужу и удивить своими кулинарными способностями коллег Виктора. Потом пришли гости. Лида положила уснувшего малыша в кроватку и вышла к гостям.
Тот вечер она не забудет никогда, её любимый муж, которого она никогда не видела хмельным, вливал в себя горькую одну за другой, при этом косо поглядывал то на жену, то на друга, сидевшего рядом с ней. Тот время от времени перекидывался фразами с Лидой, отшучивался, просил передать ему закуски и десерты, любезничал с хозяйкой. Получалось, что женщина, сама того не желая, ухаживала за гостем и улыбалась на его шутки. И это злило Виктора.
Проводив засидевшихся гостей, Лида принялась убирать посуду со стола. Как вдруг сильный удар сшиб её с ног и опрокинул навзничь на холодный пол кухни. На мгновение всё потемнело в глазах.
– Ты что, тварь, лыбишься Кольке?! – он стоял, пошатываясь и поводя пьяными и глазами и рычал над ней так страшно, что женщине стало не по себе.
– За что, Витя? – невнятно лепетала она, прикрывая руками голову.
Некогда любимое лицо стало безобразным, искривлённым злобой и ненавистью. Лида не понимала, что нашло на её мужа, она никогда ему не давала даже малейшего повода. Больше всего ей стало страшно за малыша, которого крик отца мог напугать.
Ещё недолго кричал Виктор, пару раз схватил её за руки, тряс, угрожал. Женщина боялась говорить, закусывала до крови трясущиеся губы, плакала. Потом он развернулся и ушёл в зал, откуда вскоре донёсся храп. Лида ещё долго сидела в ванной, удерживая компресс на скуле с расплывшемся уродливым синяком.
Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.
Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Вскоре старший пошёл в детский сад, младший начал лопотать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданьях до икоты и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей, она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жаркой боли в груди.
Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина хотела лишь одного – развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старанья и униженья оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Виктор дождался, когда дети уснут, и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, с каждым ударом впечатывал в её голову фразу: «Знай своё место!», а ещё, что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми и что она никогда не сможет устроиться на работу.
Но после побоев, ужаснувшись своему отражению в зеркале, Лида не нашла в себе сил сбежать с детьми. Да и куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.
Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятьях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснить муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем.
Вытащив чемодан, Лида торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим?» Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, в ногах валялись пальто и сапоги.
Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна! Ты плохая мать! Убирайся и не смей больше появляться!»
Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.
Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать внимания на парня, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но Дмитрий будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие?!»
Она влюбилась без оглядки. Но половина её сердца всё-таки страдала, потому как была занята беззаветной любовью. Она видела своих малюток во сне, мучалась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наступит момент и она заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню о своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость за утаённых сыновей, то ли страх, что он осудит горемычную.
Но Дмитрий был другим, не таким, как её муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего. Однако останавливала не только разница в возрасте, но и дети, которых Лида так и не забрала в свой медвежий, но счастливый угол.
И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.
Глава 6. Угрозы и месть
Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима с тёткой с утра толклись на кухне у печи. Любка всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы и часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием и необычайным прилежанием в учёбе. За Лизку ей никогда не приходилось краснеть в школе, она была спокойным и послушным ребёнком. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.
– Ты уж прости, что твоё день рождения скромно справили, – извиняющимся тоном заговорила Любка. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Да и кого звать? Агафью? Девчонок Самохиных? Деньги проедят, а толку мало. Зато обновки тебе накупили, радуйся. Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нéчего в школу оборванкой ходить!
Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Когда девушка пропускала занятия, тогда в гости наведывались с проверкой из школы. Но Любке всё сходило с рук и обходилось без нареканий. Серафима смиренно приняла свою участь и не злилась на опекуншу.
Вечером в дверь сильно и грозно постучали. Лёшка, старший из детей, подбежал к двери, ловко скинул крючок и впустил на порог нежданного гостя.
– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская холодный воздух и высокого человека в заснеженных шапке и полушубке.
Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса.
– Ну, ладно, ладно. Бегите уж. Мне с вашей мамкой надо поговорить!
Ребята с радостным галдежом разбежались по комнатам разбирать подарки. Мужчина разулся и по-хозяйски прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.
– Празднуете? – хмуро поинтересовался он.
Любка брезгливо повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью протянул:
– Пять комнат! Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!
Женщина усмехнулась и холодно бросила:
– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь, и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, нечего не скажешь!
Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.
– Так, я слышал, что ты нашу избёнку продала. Много за неё взяла?
– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.
– Ну, и ладно. Мне от неё половина причитается. Сколько есть, будь добра, отдай!
Любка остановилась, бросила грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:
– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!
Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл. Тётка повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек. Весело отметили день рожденья Лизы.
…Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль. Двое боролись яростно и страшно.
Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми. Они испуганно кричали, судорожно цепляясь ручонками за подол её платья. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.
По кухне разнёсся еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:
– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!
Впервые Любка была напугана, не узнавала она в этом разъярённом мужчине своего тихоню-Борю. Женщина стояла, приткнувшись спиной к грязному углу, и в ответ растерянно лепетала:
– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд…
А Боря не унимался, выплёвывал ей в лицо слова, напирал грудью, прижимал женщину к стене, заставлял съёжиться от страха, скукожиться среди мусора и пыли:
– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!
Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.
– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?
На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.
Серафима не смогла смотреть на эту картину, и в ней закипела доселе неведомая ярость. Она подскочила к двери, с силой её распахнула и, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах, выкрикнула в лицо незваного гостя:
– Сейчас же уходите из моего дома! Убирайтесь!
– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!
Вышел в сени и, перешагнув через ноги девушки, неверной походкой ушёл в темноту.
– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала Любка, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!
Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома, она ясно осознавала, что теперь её жизнь, действительно, круто изменилась. Изменилась с того момента, когда она решила впустить в свою жизнь горе-родственницу.
– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? – робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.
Та вспыхнула, зыркнула на племянницу и гневно бросила:
– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так кровь мою пил?! Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил?! Ты в своём уме?!
Серафима смирилась.
Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спросу.
…Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о виновнике поджога тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.
С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. И не посмотрит, что в нём малые дети живут.
Непростое решение назрело само собой. Она с горестью понимала, что мысли и действия Бориса теперь ей неподвластны. Та, другая, управляет его разумом и заставляет творить худые дела. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:
– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. А избу эту продадим. Сама посуди, если так бросим, она ведь без присмотра останется, и спалит её этот изверг!
Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Любка уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены. И долго слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, всё же согласилась взять её к себе.
В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже приготовилась переезжать на новое местожительство, однако племянницу с собой не собиралась забирать.
В одно пасмурное утро у старого дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и многочисленных узлов с одеждой. Тут суетились дети Любки, закидывали в кузов пожитки. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел и Дмитрий с отцом. Народа поглазеть собралось много. Осуждающе смотрели на неразумную бабёнку, кто-то подсмеивался над Любкой, кто-то качал головой и тяжело вздыхал.
– Ох! Чего удумала?! Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.
– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты к Агафье сходи и спроси! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!
– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время!
Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.
– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.
Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.
– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому тощему мужчине с вихрастым чёрным чубом.
Тот стоял с довольным выражением лица и услужливые речи Любки, казалось, не слышал. Он жадно перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.
– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!
От этих упрёков тётка уже не смогла сдержаться. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:
– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом.
Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но, услышав людские споры, испуганно замерла. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое и тяжёлое – это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:
– Простудишься же!
Она даже не взглянула.
Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи. Шла она, тяжело нагруженная полными авоськами. Когда старушка приблизилась, то вдруг бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:
– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!
Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.
– Ох, девка, если застудилась ты… Что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганное одеяло.
Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.
Глава 7. За сеном
Когда лёд прочно встал на реке, собрались люди сено возить: запрягали лошадей в сани и свозили на свой двор небольшие копны.
Погода радовала – мороз уже неделю трещал. Смешное дело: не давал людям даже по малой нужде выскочить во двор. С утра выглянуло солнце. Стояла тихая бесснежная пора. По чистым и накатанным дорогам вереницею друг за дружкой потянулись розвальни и несколько колхозных машин и тракторов.
Испокон веку на инских заливных лугах ставили сено. Урождались там травы сочные и высокие, не то, что на иссушённых солнцем степных просторах. Одно только не радовало – тяжко было по зиме его свозить на свой двор. На конях умаешься таскать копна через реку, а потом ещё и чинно укладывать взъерошенные бока так, чтобы влага по весне внутрь не забралась и гниль не поселилась.
Хорошо было, когда колхоз выделял для своих работников машины и трактора. Тогда люди заранее договаривались о помощи водителей-колхозников и ехали за реку радостно, предчувствуя, что на этот раз работы будет гораздо меньше: трактор ловко подхватит копну и уложит на розвальни, не придётся вилами с утра до вечера махать, раздирая смёрзшееся сено и укладывая его на санях.
У двора Самохиных было оживлённо: слышались громкие недовольные мужские возгласы, девчонки шустро шныряли из дома во двор и обратно. Хозяйство они держали серьёзное и его прокормить трудно было во время долгой сибирской зимы. Все мужчины в этой семье ловко справлялись с хозяйством, со скотиной: поили, кормили, чистили в хлеву, коров доили, даже лечили не хуже местных зоотехников. Женщины занимались домашними делами, во двор не совались. Матвей Егорыч даже жену не подпускал доить коров, всё делал сам. Поэтому Екатерине Алексеевне только и оставалось приучать дочерей рукодельничать, дом в чинном порядке держать, стряпать хлеб и готовить еду.
В позапрошлом году по весне в армию проводили Гришку, поэтому по хозяйству хлопотали втроём – отец да Дмитрий с Захаром. Этим летом Самохины поставили пять стогов – к весне две коровы принесут приплод, а ещё дюжина овечек и несколько коней со старой жеребой кобылой. Работы предстояло немало, за один день не управиться. Поэтому Дмитрий на день выписал себе газик. Колхоз редко выделял своим работникам технику в личное пользование. Самохиным повезло – Дмитрия уважали в колхозе, несмотря на его молодость. В этот раз он поехал на изношенном, но ещё бодром газике.