Два выстрела
Поток моих мыслей оборвали далекие и тихие шаги. Адельвозвращалась.
- Я предлагаю посмотреть какой-нибудь фильм! - заходяв гостиную, предложила девушка.
Я поднял глаза, смотря на неё. Ади успела переодетьсяв черные штаны и в черную футболку.
- Я не против, - согласился я.
Адель уселась рядом на диване и взяла пульт.
- Что будем смотреть? Ты, наверное, любишь боевикии...
- Выбирай, что хочешь, - перебил я Адель.
Не привык, чтобы кто-то задумывался о моихпредпочтениях.
- Ты уверен, что хочешь именно этого? - Адельприподняла одну бровь и прищурила глаза. Это выглядело немного комично, и яусмехнулся, откинувшись на спинку дивана.
- Чтож... хорошо, - протянула Берни, когда поняла, чтомое молчание - знак согласия. - Но ты сам предложил. Будем смотреть «СтрастиХристовы».
Улыбка Адель и мой вымученный стон.
Я пожалел, что повел себя как джентльмен.
- Я давно хотела посмотреть этот фильм. Говорят, всерыдают, смотря его.
- Тебе слез в реальной жизни мало? - закатил я глаза,качая головой. - Что вы вообще находите в этом Христе? - уже себе под носбуркнул я, выхватил пульт и стал искать этот несчастный фильм в интернете.
- Вообще-то многое! - возразила Адель. Она встала сдивана и стала расхаживать взад-вперед. - Ибо так возлюбил Бог мир, что отдалСына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизньвечную! Понимаешь? Бог так сильно полюбил своё творение, что решил умереть,чтобы забрать на себя наказание за наши грехи. Сам Иисус умер за людей. Это,как если бы, например, ты умер, не сделав ничего плохого за промах уборщицы,чтобы искупить её грехи. Не хочу принижать, конечно, уборщицу, но просто… Чтоты делаешь?
Адель резко встала, как вспыхнувшая, смотря на меня.
Я нарочито сделал удивленное лицо, махнул рукой,продолжая дергать пульт и направляя его на девушку - нажимать на кнопки.
- Ну как же что... Пытаюсь пропустить рекламу, -ответил так, чтобы мой ответ был само собой разумеющимся.
Адель возмущенно схватила подушку и кинула в меня, ялегко поймал её и рассмеялся.
- Козел! - сердито кинула она и села на диван,отвернувшись.
Я не мог прекратить смеяться, смотря на её реакцию.
Она повернулась и приподняла бровь, смотря на меня,повторила:
- Говорю же - К-О-З-Е-Л, - последнее слово она протянулапо слогам, а затем выхватила пульт и стала сама искать нужный фильм.
Я быстро успокоился, и, закинув руки за голову,расслабленно стал ждать.
Мы оба немного расслабились. Маленький спор разрядилобстановку.
Через пару минут начался фильм. Надеюсь, я заснудостаточно быстро.На черном экране появились молнии. За чертой чего-то глаз, подозреваю, - самогоХриста, нарисованного на желтой бумаге, своим видом напоминающей на пергамент.
А затем закадровый голос произнес: «Но Он изъязвленбыл за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было наНем, и ранами Его мы исцелились. Исаия 53:5».
Видимо, какой-то стих из Библии.
Титры прошли, и начался сам фильм. Итак - всёначинается с ночи и луны в небе. Сад, окутанный туманом. А там стоял мужчина.Его била крупная дрожь. Он шептал дрожащими губами что-то, устремляя взор внебо. И, судя по всему, ему было очень страшно.
Вероятно, это ночь в Гефсиманском саду. Ночь молитвыХриста за три дня до его смерти. Помню, у Христа тогда шел «кровавый пот». Этогематидроз - редкое патологическое состояние, при котором пот смешивается скровью, выделяясь через неповрежденную кожу. Это происходит из-за высокогодавления или стресса, вызывающих диапедез эритроцитов из капилляров в протокипотовых желез. Состояние связано с психогенными факторами, диэнцефальнымирасстройствами или истерией.
Я поежился и сел прямо, закинув ногу на ногу.
- Тридцать? - в следующем отрывке спросил старец,одетый в нечто похожее на черное платье с различными религиозными атрибутами. Вего окружении стояли воины и люди с похожим ему одеянием.
- Тридцать, Иуда? - снова спросил он, обращаясь ккакому-то мужчине, стоящему перед ним.
Иуда - один из 12 учеников Христа. Что ж, ясно. Сценас предательством.
- Таков был договор между мной и тобой?
- Да, - без колебаний ответил Иуда. И сразу послетого, как на пол, как собаке, ему кинули мешок с монетами, он повел их в сад.Туда, где его «равви» молился, ожидая своей участи.
И будь я Христом - наверное, я бы просто послал всех ивернулся к себе на небо.
С начала фильма прошло всего 5 минут. А если веритьдорожке проигрывателя внизу, фильм будет длиться целых два часа. И кажется, японял, почему, по словам Адель, «все рыдали». Этот фильм посвящен не жизниИисуса Христа, какие снимают обычно. Это два часа просмотра зверских пыток иубийства исторического деятеля – Иисуса.
Глава 28
Эрвин.
Это было чрезмерно.
Именно это слово - чрезмерно.
За два часа экран вылил столько крови и унижения, чтоэто перестало быть искусством и стало демонстрацией боли ради боли. Я виделдостаточно - и в новостях, и в жизни. Но даже мне смотреть на это было…неприятно.
Его били. Системно. Методично.
Плевали. Смеялись. Провоцировали.
И он молчал.
Вот это раздражало больше всего.
Любой человек в какой-то момент начинает защищаться.Это инстинкт.
Ответная агрессия. Попытка выжить.
А он - нет.
Либо безумец.Либо фанатик.Либо… что-то третье.
И именно это «третье» мне не нравилось.
В те времена Иудея находилась под оккупацией Рима, аее префектом был Понтий Пилат. Судя Христа, он не нашел в этом человеке составапреступления.
Это тоже было странным.
Перед ним стоял избытый и оплеванный человек, едваживой. И это было сделано по пути в суд. Не достойное ли наказание уже понесчеловек?
Народубыло мало.
Идаже когда Пилат предложил отпустить в честь праздника пасхи либо Иисуса, называемогоцарем иудейским, или убийцей Вараввой - они бывали Варавву.
Навопрос - что делать с Иисусом, возопили:"Распни его".
Никакойаргументации, никакого анализа. Просто эффект толпы.
Икак бы Пилат не призвал народ к разумению - они были ослеплены. И толькокричали "распни Его".
Приговор- Бичевание и распятие.
Ина этот фрагмент режиссер видимо решил обратить особое внимание. Порой мнеказалось, что следующий удар будет нанесен мне, и я сам прочувствую то, чтобыло по ту сторону экрана.
Толпылюдей вокруг. Его мать - рыдающая по сыну. И воины с розгами.
Удар.
удар.
Удар.
Смехвоина, замахивающегося розгами и другими орудиями пыток.
Голыеребра, разодранное до мяса тело и кровь. Много крови.
Яотвернулся, когда воин взял какое-то приспособление, которым по сути выдралкусок плоти из тела Иисуса, чтоб посмотреть на реакцию Адель: не начнется ли унее случайно приступ истерики. Все таки она довольно эмпатична.
Но Адель лишь дрогнула и продолжила смотреть широкораскрытыми глазами на происходящее, сцепив пальцы.
Убедившись, что она в более-менее нормальномсостоянии, я снова повернулся к экрану.
Следующее испытание. Его, еле ходящего, заставиливзять крест, который, наверное, весил не меньше ста пятидесяти килограммов. Ион нёс. Нёс. Нёс. Нёс.А когда упал — заставили помочь ему другого человека. И они несли крест вместедо самой Голгофы, где ему просто наживую пробили руки гвоздями. А затем ноги,чтоб пригвоздить ко кресту. И подвесили в воздухе, прибив над головой табличкус надписью: «Царь Иудейский» - на трёх языках.
И он висел. Истекал кровью.
И говорил: «Прости им, ибо не ведают, что творят».
Это было глупо. Зачем просить прощения за тех, ктотебя убивает?
Иисус испустил дух. А в храме Иерусалима разорвалсязанавес, отделявший Святыню. Должно быть, это было чем-то важным.
Фильм закончился тем, что Иисус воскрес.
Два часа прошли в напряжении и ужасе перед страшнымикартинами. И когда начались титры, я снова повернулся к Адель.
Каково ей сейчас? Учитывая, что она любит распятого?
Я был готов увидеть самую искривленную версию ее лица,полную боли и сожаления.
Но когда я сфокусировал взгляд на лице Адель…
Она улыбалась.
Улыбалась, чёрт возьми.
С её губ сорвался нервный смешок. Затем ещё один. Апотом она закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь слёзы.
Я в оцепенении смотрел на неё, не понимая, что вообщепроисходит.
Когда девушка наконец успокоилась, я смог произнести:
- Я… правильно понимаю? Я атеист. И сижу сейчас всмешанных и абсолютно не положительных чувствах от увиденного. А ты - христианка- сидишь и смеёшься?
- Я от счастья, - улыбаясь и вытирая слёзы, произнеслаАдель.
Мой рот непроизвольно приоткрылся.
Счастья.
После двух часов казни.
- Чего?
- Я… поняла кое-что.
- Что?
- Он… меня любит. Да. Любит.
И снова смех.
Я медленно отвернулся, не зная, как реагировать.Может, у неё всё-таки истерика? Они ведь проявляются по-разному.
Хотелось сказать, что не может ее любить Иисус. И чтоее вера – это попытка психики выстроить опору, которой не оказалось в нейсамой. Все остальное – выработанные эмоции мозгом, верующим во всю эту сверх-чушь.А остальное, приходящее извне – лишь совпадения.
Но почему-то не стал.
У верующих свои странности, должно быть…
Адель начала плакать. И я просто подпёр голову рукой истал ждать, пока приступ эмоций пройдёт. Должно быть, я действительно чего-тоне понимаю. Потому что эта реакция - совершенно иррациональна.
- Прости меня, Эрвин, - сказала Адель.
Я замер. Даже притаил дыхание.
Я молчал. Секунду. Две. Пытался осознать, точно лиуслышал эти слова, или мне показалось.
- Прости, - повторила она.
Не послышалось.
Я сглотнул. Глаза забегали. Сжав кулак, я постаралсявзять себя в руки.
Я переживал и похуже. Этот разговор не разрушит меня.Даже если сейчас меня втягивают в довольно личный диалог. Но я взрослый мужчинаи способен это вытерпеть.
- За что? - тихо выдавил я, стараясь сохранить сухойтон.
Адель повернулась ко мне, сев вполоборота.
- За то, как обесценивала. За то, что возносила себянад тобой, считала отбросом, а себя святой…
Я приподнял бровь. Отбросом меня называли нечасто.
- За то, что грубила и не думала о тебе, о твоёмкомфорте. О том, что важно тебе. Мы начали знакомство не с самой приятной ноты…
Я поймал себя на том, как жадно вслушиваюсь в каждоеслово.
Почему это так важно?
- Мне нет оправдания. Я не идеальная, и знаю это. Номне правда жаль, что из-за этого страдал ты. Ты не заслуживал такого отношения.
Если бы она знала…
Если бы она знала, как часто я оскорблял её -мысленно. Прямо я говорил, наверное, всего около одной десятой всего. И то,самое безобидное. Не говоря уже о гораздо больших моих грехах, чем обидныеслова. И как бы мне хотелось рассказатьей всё, как есть.
Наверное, её слова смешны - ведь я куда хуже относилсяк ней. Но сейчас мне точно не до смеха.
Слышать её извинения - такую искренность и открытость- странно. Волнующе. Притягивающее одновременно.
Но как я могу принимать эту искренность? Если онаузнает, что я скрываю - это будет крах всего.
Нужно было сказать ей это раньше. Было бы проще. Асейчас я уже не могу. Тогда я точно её потеряю.
Но… мне тоже есть, за что извиниться.
- Я не могу обещать, но буду очень стараться научитьсявидеть в тебе человека и душу, - продолжала тем временем Адель. - Прости меня, Эрвин, за этот эгоизм. Прости.Прости. Прости.
Что-то внутри, слева в груди, сжалось. К горлуподступил ком. Я сжал губы, не понимая, почему они дрожат.
- Что ж, ангел… Наверное, я возможно иногда путаюконтроль и заботу и пытаюсь ограничить тебя. Это не совсем, - я замолчал,подбирая слова, - правильно с моей стороны. Постараюсь исправиться.
Эти слова дались мне тяжелее чем, любой деловойконтракт.
Я не смотрел на Адель, пока говорил всё это. Былонеловко. Неудобно. Слишком сложно.
Хотя возможно я просто не привык к откровенности. Отецне любил размазывать сопли.
Краем глаза я всё же взглянул на Адель.
По её щекам стекали слёзы. Она внимательновсматривалась в моё лицо, слегка склонив голову. И в её глазах таяла такаянежность, что мне стало трудно дышать.
Потому что я не знаю, что это такое - когда кто-то ктебе нежен.
Я знал это лишь однажды. От мамы.
Остальные требовали другого - быть сильным.
- Эрвин… - тихо позвала Адель.
Я медленно повернулся к ней.
В её глазах будто тлели искры. Возможно, это был лишьэффект освещения и влажности, но это завораживало.
Что со мной вообще происходит?
А глаза у неё - яркие, голубые.
- Это что, извинения? – Адель улыбнулась.
Я закатил глаза, чувствуя себя максимально низко,будто мою гордость покромсали.
- Эй. Я это очень ценю, - ткнув меня в плечо,произнесла Адель. – Не дуйся, прости. Тебе не идет. Мне просто как-то неловко.
- Я не дуюсь, - тут же отреагировал я, нахмурившись. –Как ты вообще смогла сопоставить слова «Эрвин Харрис» и «дуться».
Адель рассмеялась.
Мои скулы сами собой напряглись, будто под кожей быласталь. А затем я провел рукой по шее, будто там была петля.
Петля этой идиотской эмоциональной близости.
- Я, наверное, тоже ценю твои слова, - все же выдавилиз себя.
Когда уже можно будет просто сбежать из этой квартиры?От этих странных чувств. От откровенности.
Это слишком сложно.
И мне кажется, такой человек как я, не должен соприкасатьсяс такими вещами.
- Эр… - Адель выпрямилась и вытерла слёзы. - Это всёочень мило и трогательно, конечно. И раз уж у нас вечер откровенности, я хочупоговорить. Я давно об этом думала.
Я приподнял бровь, не произнося ни слова.
Адель вобрала в себя воздух, явно готовясь к тому, чтохочет сказать. А затем на выдохе произнесла:
- Я тоже хочу участвовать. В расследовании. Я усталасидеть в стороне и ждать, пока всё решат за меня. Я хочу помогать.
Вот оно что.
Я медленно выдохнул, чтоб выиграть хотя бы парусекунд.
- А на что ты мне в этом? - спросил я, запоздалопонимая, что формулировка звучит жёстко.
Она не обиделась. Только чуть напряглась.
- Я не хочу быть бесполезной.
Тишина повисла между нами.
Я наклонился вперед, положив локти на колени, искрестив руки замочком, смотря вперед.
Рационально - это плохая идея. Эмоционально - ещёхуже.Опасно. Непредсказуемо. Нелогично.
- Помогать – понятие растяжимое. Уточни в чем именнотвоя просьба. В целом «не мешать» уже отличная помощь, ну это так, для справки.
- Просто хотя бы быть рядом, - развела Адель руками.
- Мне конечно льстит тот факт, что мое общество тебетак приятно, - послышался возмущенный выдох, и я силой воли не дал себеухмыльнутся, - но «быть рядом» не гарант помощи, а скорее наоборот.
- Я не буду тебе мешать, обещаю. Просто я не хочу,чтоб меня все спасали, а я при этом – не буду ничего делать. Тебе самому то ненадоело возиться со мной?
- Я уже свыкся, спасибо, потерплю твою персону, -хмыкнул.
- Просто, ты не знаешь меня так хорошо…
Я приподнял бровь и взглянул на нее. Потому что я,черт возьми, знал уже очень хорошо. Даже слишком.
- Ну точнее, да, мы уже не плохо узнали друг друга, ноты плохо знаешь мою жизнь. Факты о моем подростковом возрасте, кто мои друзья ивраги.
- Я думал утебя нет друзей, - используя все свои актерские данные, я продемонстрировалудивление.
Адель нахмурилась и покачала головой.
- Кто бы говорил, ваше бревнейшество. Напомни, сколькодрузей у тебя, - сощурившись, перевела стрелки Адель.
- Ауч, 1:1, - признал я.
Она улыбнулась.
- Так к чему ты?
- К тому, что, если вдруг преследователь связан не сбизнесом, как полагаешь ты, а с моей личной жизнью – ты не сможешь найтиответы. И я могу заняться этой частью. Переспрашивать друзей, посмотреть бумагидома и все такое. А ты продолжишь исследование своими методами.
Я долго всматривался в лицо Адель, обдумывая еепредложение.
И это логичный ход. Другая проблема в том, что я нехочу, чтоб она сталкивалась с чем-то подобным.
- Вдруг это мой бывший одноклассник, которому яотказала в отношениях классе в 9, решил отыграться, - пожала Адель плечами,вероятно уже начав чувствовать неловкость из-за моего молчания.
Она права. А я пару минут назад уже пообещал, что будустараться ее не контролировать. Поэтому…
- Хорошо, можешь этим заняться.
Её брови взлетели вверх.
Я сам едва не усмехнулся.
- Ура, - пропищала Адель и замахала в порыве радостикулаками.
Было бы чему радоваться.
- Слава Богу! – произнесла она.
- Ну спасибо – хмыкнул я.
- И тебе спасибо.
- И даже не слава? – приподнял я бровь.
- Обойдешься, - сказала мне Адель и послалаиздевательский воздушный поцелуй.
Я закатил глаза и встал.
- Я пойду, Ади.Спокойной ночи.
Сухо. Почти резко.
- И тебе, - ответила Адель, а затем я захлопнул дверьее квартиры, направляясь к своей. Нужно было поработать.
Деревянный стол на кухне. Приглушенный свет.Компьютер. Удобный стул. Идеально.
С появлением Адель в моей жизни – времени осталось всёменьше. Выезжать в офис стало проблематично, потому что я почти всё времявынужден быть рядом. Поэтому отрабатывать приходилось ночью. Слава Богу, сейчасвек технологий, и работать частично удалённо, частично - очно, стало вполне возможно.Аннет просто присылала мне отчёты, документы и…
Мои пальцы замерли над клавиатурой, когда я осознал,какая фраза пролетела в моей голове.
«Слава Богу.»
Я откинулся на спинку стула, уперев подбородок вкулак.
Серьёзно, Эрвин? «Слава Богу»?
Общение с Адель влияло на меня все-таки сильнее, чем ядумал. Я уже начал перенимать её слова. Да ещё какие.
Как иронично.
И всё же, в чём же ей так нравится этот Бог? Почему жеона так сильно любит Его, что даже готова пренебречь своей жизнью ради того,чтобы просто побывать в церкви? Это глупо. Но… довольно интересно.
Если Ади готова терпеть дискомфорт, как и упомянутыеею христиане во время гонений, значит вера всё-таки очень важна для них. Но чтоделает религию столь ценной в их глазах? Даже ценнее самих себя.
Я никогда не испытывал ничего подобного, но этозаслуживает внимания, как фактор психологического анализа. Может, стоит узнатьбольше? Может, есть какие-то тексты, истории, философия, которые объясняют эточувство?
Мой разум требовал объяснения. До чего ты дошёл,Эрвин…
Не то чтобы я верил, просто интересно. Просто понять,как это работает в голове человека, который верит.
Недолго думая, я открыл вкладку браузера и забил впоисковик: «Суть христианского Бога. Смысл прихода Иисуса Христа и Егостраданий». Если Адель делает это счастливой – наверное, мне стоит в этомразобраться лучше.
Мои познания о религиях, пусть и глубже, чем усреднестатистического человека, но явно недостаточны. Почему я вообще раньше неинтересовался тем, как видят религии другие люди? Всегда был сосредоточен толькона своём мнении, хотя если брать любую другую точку зрения, я всегдапросматривал какие-нибудь работы критиков и аргументы других людей двух сторон.Но всё, что я на самом деле смотрел по христианству – это опровержения. Я сампонимал, что чаще аргументы были достаточно слабы. Но всегда читал лишь работыатеистов.
Но я никогда не рассматривал статьи от людей -представителей течения христианства. И это было глупо и необъективно с моейстороны. Ведь на суде никогда не выслушивают только обвинителей. Адвокаты такжеимеют право голоса. Тут должно быть так же.
Интересно, что я погряз в своей ненависти кхристианству. Именно к нему. Мне всегда было наплевать на Будду, Зевса и всехостальных богов. Всегда один вопрос: почему Бог, именно христианский Бог,допустил это?
Возможно, это тоже слабо. Ведь во многом такой принципобвинения мог строиться на географическом расположении культур и религий.
Но тем не менее, в строку ввода я добавил: «Статья отхристианина». Мой взгляд упал на высветившиеся ссылки, и я тыкнул кнопкой мышина первую попавшуюся. Я прочёл:
«Ты всё неправильно понял».
Глава 29.
«Ты всё неправильно понял.»
Мы привыкли обвинять Бога во всехсвоих бедах.
Началась война - как Бог могдопустить такое? Ребёнок заболел раком - в чём он виноват, где жесправедливость, Господи? Кругом зло. Где же Бог? Неужели Ему всё равно?
Стоит случитьсятрагедии - и первый вопрос звучит не к человеку, не к обществу, не к нам самим.Он звучит к Небу.
Мы смотрим наразрушенные дома, на слёзы матерей, на боль невинных - и внутри поднимаетсяпротест:
«Если Тывсемогущ - почему не остановил? Если Ты благ - почему допустил?»
Из тех жемыслей порой в сердце человека рождается ненависть к Богу, прикрытая маскойатеизма. Но давайте посмотрим с другой стороны.
Если в миреесть зло - всегда ли его источник Бог? Действительноли несправедливость, бесчестие и порочность мира сего - вина именно Бога?
Наверное, чтобы понять, кто виноват,а кто нет, нужно понять, что вообще такое справедливость и добро.
В первых же глубоких дискуссиях наподобную тему мы замечаем, что у каждого рождается различное от друг другамнение на счет границ добра и зла. В крупном ли различии или в незначительном -но правда и справедливость для каждого свои.
Кто-то покрутит у виска, услышав,что муж изменил своей жене. А кто-то почешет голову, пожмёт плечами и скажет:«Что такого? Я так же делаю».
Кто-то скажет: «Ложь - это ужасно»,а кто-то с радостью слукавит ради своей выгоды, не считая это чем-то плохим.
Кто-то без зазрения совести будетобсуждать с подругами кого-то, насмехаясь или осуждая, а кому-то не позволитсовесть, и он будет себя чувствовать неуютно в подобных обществах.
Попробуйте приплыть к аборигенам наостров и сказать, что есть себе подобных - неправильно. Им такие законы неведомы.
Тогда где правда? Гдесправедливость?
Очевидно, должен быть какой-тоединый источник ценностей. Истина одна. Невозможно, чтобы измена супругу былаодновременно и плохим, и обычным, не имеющим ничего дурного.
Но у каждого человека свой ориентир.И каждый из этих людей решил, каковы его границы морального и аморального.Получается, несмотря на одну единую истину, у каждого человека своёмировоззрение. У каждого есть свой выбор определять - какова справедливость.Более того, мало кто задумывается или останавливается, когда расширение границсобственных прав и свобод, начинает притеснять ближнего. Будучи саминесправедливыми, мы требуем справедливости в отношении нас. Но не готовыпринять справедливость в отношении ближних, потому что их справедливостьпритесняет нашу.
И в этом выборе решать, что естьблаго, а что - нет - и заключается дарованная человеку свобода. Но следом заэтим приобретением рождается и ответственность, и последствия.
Кто посылает гонца с письмом: «Идутна вас войною»? Бог? Или всё-таки люди? Кто создаёт экологические проблемы? Нелюди ли? Кто решает предать друга или изменить жене? Не люди ли? Кто выбираетбеззаконие? Кто решает рушить самое ценное, что у него есть - свою душу? Нечеловек ли?
Люди испокон веков вопили, разрываяодежды – Бог несправедлив, а затем бездумно окружали себя ненавистью, обманом икровью.
Так кто виноват в боли и разрушениимира? Бог? Или всё-таки люди?
Человеку с самого начала была дарованасвобода. Свобода выбора. И вот что избрало человечество: беззаконие, растлениеи смерть.
На ком лежит ответственность за этотвыбор? На дающем выбор? Или всё-таки на выбирающем?
Мир сегодня - это не мир, созданныйБогом для зла. Это мир, искажённый человеческим выбором.
Но легко говорить о «плохих людях».О тиранах. О преступниках. О диктаторах.
Да, может ты не начинал войну. Но тыточно когда-нибудь злился так, что сердце желало ужасного.
Ты может никогда ты не предавал своюстрану и не отдавал врагам важные данные, но ты когда-нибудь точно предавалчье-то доверие к тебе.
Да, ты не убивал. Но ты ненавидел.Да, не разрушал города и страны, но разрушал отношения.
Мы любим говорить о зле, но оно неначинается с громких историй в учебниках. Оно не рождается сразу в лагерях, на поляхсражений или в лабораториях, где создают разрушительное оружие. Оно неначинается с великих убийц или революционных приказов, с войн или катастроф,которые потрясли мир… Оно начинается в сердце каждого из нас. В искаженноймысли, в эгоистичном желании, разрушающем самое ценное – душу человека.