Записки срочника

После таких вот конфузов Я очень боялся за мои ментальные способности - судьба Мухаммада Али произвела на меня очень сильное неизгладимое впечатление в детстве. И поэтому решил зря времени не терял и даже вдали от цивилизации не просто не отупеть, а поумнеть!

Стал вести записи: вырывал страницы из тетради и писал все, что думал, слышал, рассказывал, вспоминал.

Так, Вадим провел мне лекции по чертежам и аддитивным технологиям. Я узнал, какие шрифты используются в чертежах, сколько стоит напечатать что-либо на принтере, как устроен принтер - до последнего винтика! Мне кажется, это было полезно и мне и товарищу: мне - новые знания, ему - отвлечься от рутины, хоть как-то ускорить время.

Следом я стал записывать плюсы и минусы всех профессий. У нас были: логист, программист, геодезист, юрист, инженер, банкир, официант и даже диджей! Ну и три школьника.

Но больше всех плюсам и минусам профессий был удивлен лейтенант М. Между ним и Пашей состоялся вот такой диалог:

- Слушай, тезка, а ты чем на гражданке занимался?

- Я? Я на логиста отучился, вот перед армией в крупной фирме работал, за месяц до уволился

- И сколько зарабатывал?

- По окладу - пятьдесят, так за контракт и до двухсот доходило

- Да, - задумчиво и как бы про себя сказал лейтенант С - Кажется, военные сейчас не в моде.

Товарищ лейтенант не единственный, кто грустил о свое денежном жаловании. Вот монолог капитана И:

«Ведь как так? Я работаю на государство за семьдесят пять тысяч, и это же государство берет с меня налог? Да за что? Да в вашей этой Москве одним курьером и то больше заработать можно, а на меня там как на говно смотрят…Вы спрашиваете о службе? Так вот, каждый день я прихожу сюда и думаю: “А за что меня сегодня будут иметь за семьдесят пять тысяч?».

И удивительно, как на этом фоне ярко и сладко говорил замкомбат по политической части авиаполка N, который пришел нас агитировал:

- Костя, вот смотри, ответь мне, что будут делать после СВО?

- Ну, не знаю…Может зарплаты повысят?

- Правильно, нужно как-то удержать людей в армии, мотивировать их - будут повышены зарплаты, сейчас пятьдесят тысяч, но уже скоро будет что, и представляешь тебе как москвичу еще и надбавка столько же будет в течение года. Обалдеть, да? Был я в твое время я непременно бы подписал и не купил!

- Ну…А чем я буду заниматься?

- Да будешь в части сидеть, вот здесь, на аэродроме. Катать летный состав от по полосе и обратно. На категорию B обучим.

- А как же СВО?

- Нет, нет, здесь будешь сидеть. Если хочешь - отправим на две недели, посидишь в укрытии в Донецке и сделаем тебе корочку, будешь пенсию получать. Я вот как-то туда год не заходил - смотрю - а там уже что тысяч накапало, удивительно, да? А кстати, ты где-нибудь учишься?

- Нет, не поступил.

- От нашего полка поступишь туда, куда надо. Знаю в Москве имени Александра Невского академия, там на военную психологию у нас особенности есть. Будешь на заочке учиться, а здесь служить

- …

- Ну в общем, подумай, поговори с родителями.

Я был одним из первых - ибо нам нужно было бежать на рабочку.

Пока ехали в грузовике, я думал, что он не верит во все это и сам. И по готовому тексту (как и многие другие) просто читает. И это, я думаю, был бы лучший исход.

К сожалению, парни мне рассказали, что после меня он «проагитировал» еще двух или трёх человек и недовольный, с криками «Да здесь никто не хочет подписывать контракт!», ушел восвояси, откуда и прибыл.

Обо всем этом, конечно, я писал в своем импровизированном дневнике - когда на бумажках, но чаще я писал в своей голове, в своем сердце, точно как Солженицын, только носил я не ватник и ушанку, а китель и берцы.

После лекций Вадима об аддитивных технологиях Егор рассказал мне про двигатель внутреннего сгорания. Если бы на уроках физики был Егор, я бы конечно сейчас не писал бы и эту книгу, а решал задачи и выводил формулу в МФТИ - так просто и наглядно объясняет!

Это я тоже записал. Вообще, даже сам факт изложения мысли на бумаге помогает человеку справиться с стрессом, скоординировать свои мысли и чувства и не потерять себя в хаосе времени.

В хаосе времени (я не помню, через сколько точно они появились в нашей жизни) прибыла подмосковная команда, и при том очень характерная: на одного русского (и то, который оказался полуукраинцем полубеларусом) приходилось восемь братьев наших из Средней Азии и один армянин.

Национальностям в армии уделяется не то чтобы особое, но важное место. В конце концов именно по этому признаку и сближаются люди в первую очередь.

Следом за Подмосковьем приехали местные.

О, их было как всех нас взятых и помножить на два!

Как эти парни плакались, с каким они страхом, нежеланием становились в ряды…в тридцати минутах от дома. Буквально: выехал за территорию части и по прямой. Ты дома.

Я не хочу никого оскорбить, но факт остаётся фактом: в первый же вечер старый сержант строго-настрого накидал им не звонить и не жаловаться на всякую ерунду и мелочь. И чтобы вы думали?

На следующее утро старый сержант поставил всех новоприбывших планку, потому что «очень страшный дядя на три буквы» уведомил, что в звонках люди не очень-то и лестно отзываются об армии.

Кто же они - «очень страшные на три буквы»? Нет, не ФСБ.

ЗГТ.

Служба защиты государственной тайны. Из названия и так ясно, чем они занимаются, мы на них особо не концентрировались.

А вот на что смотрел каждый из нас - так это на ефрейтора из санчасти.

Мне не стыдно признаться, что в окружении мужчин, в вонючей (ох уж этот запах ног!) и напряженной обстановке, в которой на тебя орут и кричат раз через раз, без возможности выплеска тестостерона и адреналина, вся моя животная натура часто брала вверх надо мной. И особенно, когда проходила она или просто замечал ее в кабинете санчасти.

Она не была чем-то из ряда вон выходящим. Для Москвы - обычная, средненькая, чуть высоковата, рыжеватая, симпатичная девушка. Грудь второго-третьего размера. Но для нас, для тех кто уже готов был выть на луну, она была всем.

Было сложно сдержаться, но у меня это все таки получилось. С моей стороны не было ни подкатов, ни неловких шуток, ни даже слухов и фантазий о ней.

Даже когда спускались вниз попросить у нее пару таблеток хлорки.

А хлорку мы просили часто.

И в один день истратили половину коробка - грянула новость о проверке.

Та самая страшная проверка, которая должна своим светом справедливости озарить все изнанки этой части и поставить все на свои места! Приезд проверки в армии - это отдельное искусство, это шоу, это искра, которая способна поднять всех на уши и мобилизовать все ресурсы, чтобы спрятать или исправить в косяки. Это даже круче, чем когда до сдачи диплома у студента ровно ночь, хотя он и запланировал на написание по меньшей мере год…

Швабры и ведра летали и носили как угорелые. Из всех щелей и углов была сдернута каждая пылинка, каждая потертость была сглажена и приведена в порядок. То, что нельзя было спрятать - уничтожалось и пряталось; и даже если не было возможности ни уничтожить ни спрятать все равно прятали и уничтожали. Все лишнее, опасное, вредное - все, что может вызвать вопросы у проверки, все все все на время исчезло из привычного ритма жизни.

Мне досталась участь мыть лестницу (как выяснилось позже она называлась лестничный марш). Всего три простых шага.

Сперва - подмести. Одним веником на шесть рук.

Затем - промыть чистой водой. Ведро на двоих. Тряпок, к счастью, было на каждого.

И наконец - обезвредить микробов при помощи хлорки. То же, что промыть, только водой с растворенной в ней таблетками хлора.

И всего бы ничего, да вот только туда-сюда проходят толпы людей, оставляя после себя черные пятна грязи, фантики, тряпки, следы от подошв, воспоминания о бывших, надежды на светлое будущее…

Я злился.

Я плакал.

Даже старый сержант, не особо отличавшийся симпатией вообще к чему-либо, поднявшись на самый вверх, обернувшись и заметив черные пятна после себя, тяжело вздохнул и сказал без акцента: «Ну, извини, брат».

Но я сделал это! я взял тряпку в руки (не себя!) и сделал это в пятый (шестой?) раз. Чистота и порядок! Генерал будет доволен.

Он не пришел.

Мы молча сидели в столовой санчасти.

Ждали.

Он не пришел.

И, пожалуй, и хорошо, что он не пришел. Мало ли что случилось бы?

Мужчины же не плачут, правда?

Даже те, которые не приняли присягу….

К присяге нас готовили все офицеры.

Среди всех готовящих нас выделялся старший лейтенант С. Низенький, коренастый и с волей к жизни. Его профиль я узнаю из тысячи: чуть длинный нос, глубокая посадка глаз, рыжеватость.

Из всех он был самым адекватным и добрее всего относился к нам, неопытным и юным. Показателен один случай: я не общался с родными две недели. Не звонил со своей нокии, не писал им. Осознанно. Действительно, как говорил старый сержант, «да мамочка я покушал покакал все хорошо». К чему все эти разговоры? Ну и вот, как-то товарищ старший лейтенант и задаёт мне вопрос:

- Слушай, почему ты не звонишь родным? Все в порядке? Не поссорились?

- Да просто что мне им рассказывать? Что я покушал, попил? Все и так хорошо, зачем их беспокоить.

- Ну, тоже верно. Все правильно. Ну смотри

В каждой части, в которой я был, были антагонисты и добряки. В Будённовске добряком стал вышеупомянутый старлей С, а вот место злодея досталось прапорщику Г (он же Колыван).

Как-то, в один день, неожиданно решили провести шмон. Нас всех выстроили в два ряда и стали проходить по нашим кроватям и тумбам, лезть в спортивную форму. В спортивной форме я держал парадные зимние кальсоны.

И вот это ожидание наказание, ожидание выстрела пули в лоб, оно хуже всего. Чувство, что некуда бежать и сейчас ты получишь наказание.

А почему зимние? Ну, летние мы сдали в каптерку, каждое в свое подразделение, а вот зимние по прежнему оставались со мной.

Зачем они мне? Когда ты стираешь, а затем и сушишь стекляшку от всего пота что там скопилось, нужно в чем-то ходить. Голым не очень.

Кстати, о форме - она не греет, когда холодно, а без холода в ней жарко. Так как же одет солдат?

Первый слой, тот что ближе всего к телу - стекляшка. Тонкие длинные подташники и футболки (не побоюсь этого слова - лонгслив). В них ты ходишь постоянно. И спишь. Мне достались на пару размеров меньше и поэтому они постоянно открывали мое достоинство (это мне еще аукнется в Ростове, но об этом позже).

Второй слой - вафелька. Все то же самое, только ткань чуть более плотная. Снимаешь перед сном.

Третий слой - китель и штаны. Китель был ужасно потрепанный - 2016 года. А, согласно тому же пресловутому уставу, форму для солдат нужно обновлять каждые два-три года. Но, в целом, носить можно было. Китель и штаны аккуратно складываешь на табуреточку около кровати, так, чтобы рукава кителя были подняты под китель. Штаны сложены вдвое вдоль и лежат под кителем. И никак иначе. Все у всех одинаково.

Вернёмся к шмону.

Сперва мы услышали полет и треск чего-то.

Затем все наши предметы полетели один за другим на пол из кубарей. Летали лишние и непонятные для проверяющих мазилки, пластыри, лекарства; еда: батончики, печенье, вода, сахар; электронные сигареты. И тут дело дошло до моих кальсон…

- Чьи?

- Мои.

- То есть, вы, ТОВАРИЩ рядовой, обманули своего КОМАНДИРА!?

Я не успел ничего сказал. В этот момент произошла одна из лучших сцен в моей жизни. Такую я даже в Большом не видел. Какая актерская игра! Какое мастерство!

Только представьте: злобным холодным взглядом, своей властной рукой товарищ прапорщик бросает на пол зимние кальсоны. Сорок четыре глаза наблюдают за полетом кальсон - а они, зимние кальсоны, пока летели вниз, вспомнили всю свою жизнь: от момента, как они жили в полях и были хлопком и дышали солнечным светом, как их собрали нежные руки среднеазиатских женщин, как эти же руки их обработали, забраковали и отправили в Москву на предприятие. А на предприятии грубые руки заключённых уже наконец придавали кальсонам нынешнюю форму. Кальсоны вспоминали, как они лежали много-много месяцев на складе в распределке, прежде чем попали ко мне в руки. И вот теперь только одна мысль не покидала их голову: «За что я, созданный на казенные деньги, измученный несовершенством системы, лечу вниз, на этот грязный пол? Почему я не грею - ведь в этом мой смысл жизни?..» Не успели они подумать, как яростная нога, желающая возмездия за нанесенный моральный ущерб, наступила на них. Да не просто наступила, а, прижав, покрутила носком - так, чтобы на всю жизнь запомнили, чтобы всю жизнь помнили доблесть прапорщика Г!

Изнасиловав ни в чем неповинные кальсоны, товарищ прапорщик удалился. Грозно, грациозно. И даже его бородавка на щеке, за которую он и был прозван Калываном, даже она гордилась поступком своего хозяина.

Заверяю читателя - мой портрет точен , потому что, как выяснилось позже, прапорщик этот недавно получил свои три звёздочки совсем недавно, буквально в августе, за два месяца до нашего приезда и поэтому был в состоянии аффекта. С кем не бывает?

Как бы то ни было, кальсоны я больше не надевал. Там, где раз ступила нога прапорщика, солдату делать нечего! Тем более под ударом самые ценные (причинные) места для мужчины…

И вот так и проходили наши дни в санчасти. Сидели мы в этой форме, в этой капусте. Ничего интересного в сущности не происходило: сидишь, пишешь, смотришь за самолетами.

Разве что качка хоть как-то разбавляла наши будни.

Вообще «качки» было мало, а если и была то в шутку.

Приятно вспомнить и прожить пару веселых моментов - и все они произошли, когда старшим был младший сержант Д. Его я запомнил только тем, что он почти всегда был поддатый и никогда трезвый (да даже поговаривали, что свои две полоски получил за бутылку хорошего коньяка).

Первый случай выглядел так: таджик с перебинтованной ногой - тот, что прибыл в составе новой команды Подмосковья через две недели после нас, заходит в прихожую со словами из столовой: «Кто последний, тот <...>»

Уже через минуту мы стоим в крепком братском хвате.

Младший сержант понял так, что <...> - это он и есть! ну и старый сержант, раз они заходят последними. Справедливо? Справедливо. Ну вот и качались все, кроме того у кого была повреждена нога…

Второй случай был ещё смешнее. Только из-за шутки про гомосексуализм Сэма и Паши мы все сначала отжимались, а затем и качались. Кто ж будет спорить, что мы за традиционные ценности? Поделом.

Мне тоже доставалось. Лично. От того же сержанта.

Он неоднократно предупреждал, что нельзя, ну вообще нельзя засовывать руки в карманы. Я и не спорил.

А все таки на автомате засунул.

Пересеклись взгляды. Я помяк. Поддался.

С той стороны - радость, гордость хищника, который наконец-то поймал свою добычу. Живое доказательство, что порох в пороховницах ещё есть.

И я сделал это.

Пятьдесят отжиманий от грязного асфальта.

А я ведь только помылся…

Так было не всегда.

Однажды на утреннее построение прибыл товарищ Рядовой.

Отдельная глава про ГСМ

Чему только не посвящена проза! Чем только не восторгались писатели, поэты и великие ума этого мира!

Перечислять можно бесконечно, да вы и сами знаете: и про диалектику души Толстого, и про православную мысль Достоевского, и про любовь к березам Есенина…

Но слышали вы, как кто-нибудь когда-нибудь восхищался складом ГСМ?

Да, именно так! Восхищался! Не просто умилялся или радовался, а восхищался.

Все объясняется просто: в часы уныния, скуки и бесконечного самокопания человек настолько перестает чувствовать ход времени, что оно не просто замедляется - оно исчезает. Так, что минуты кажутся часами, мгновения - вечностью.

Именно поэтому я, Саня, Иванов и другие парни отправились с радостью закапывать цистерны. И не пожалели.

Пару слов об Иванове: он подписал контракт в поезде. Шучу! но говорить о контракте стал сразу после прихода в команду, даже не почувствовав пороха…Думаю, его можно понять: парень закончил девять классов, затем работал официантом - всё. Ни перспектив, ни образования. Что ему остаётся как применять свободу на стабильность? точнее, так: стабильное нищенствование и извечные вопросы к себе «Зачем я такой дурак?» После моего отъезда я ничего больше не слышал о нем, где он сейчас находится (в какой части, окопе, могиле, но лучше дома) - мне неизвестно.

Работали на ГСМ каждый день. После завтрака к нам приезжал товарищ Рядовой и забирал нас на работы. Чаще всего катал на грузовике, иногда - в «буханке» и это было феерично. Только представьте: вы едете и над вами - бескрайнее голубое русское небо, глубина которого втягивает вас с такой силой, что вы забываете обо всем. Вы хочется раствориться там, наверху, и по возможности сразу попасть в рай. Единственное, что держит вас здесь - это запах сигарет и папирос товарищей, которые как ни в чем не бывало курят на полной скорости, пока их подкидывает на каждой второй кочке и роняет пепел в кузов.

Работа была неинтересной, но видимо непосильной - до нас не делали дембеля, до дембелей кто-то ещё и вот она досталась нам. Никто не знает, что делали до этого, но нам досталась часть, в которой было необходимо: а) откопать вверх цистерны; б) присобачить туда деревяшки; в) закопать деревяшки. Всего три простых шага!

Как вы уже знаете, у меня больная спина: одна сторона накачана, другая нет. Так вот, лопата вылечила это! Нет, серьезно, просто возьмитесь непривычной вам рукой и перетаскиваете песок в положении полуприсядя - так вы почувствуете напряжение в другом боку, а значит, что мышцы нет-нет да растут. И потом на очередном построении я и сам себе удивился: стоял ровно и даже без волевых усилий. Пробуйте!

Тогда же, в песке, я получил свое первое прозвище - «Радио». Потому что пел песни под нос, а иногда и во всю.

Я не ощущал тяжести работы и чувствовал себя хорошо, но в подразделении, смотря мне в мои глаза, уставленные глубоко вдаль, только и говорили «копать-песок-лопата». Не будучи обидчивым, я и сам это подхватил и позже шутил.

И конечно, после такой работы ты потный. И вонючий, что уж тут скрывать.

А как быть? Душ непонятно когда (ходили мы в другую почту, ибо в санчасти не было душа, но не часто, потому что ответственные каждый раз боялись, что застудят нас - на дворе октябрь, а аэродром - поле, где ветер под двадцать метров в секунду), а из инвентаря с собой - раковина для мытья ног.

Решение пришло само: мне даже думать не пришлось! Капитан Г, начальник РХБЗ, рассказывая о том, как мылся в свои курсантские годы, полушутя предложил нам мыться по спартански - садиться на карачки и легонько поливать себя. Ну, капитан Г, за мной не заржавеет!

Моему примеру последовали немногие. Только те, кто бок о бок со мной копал песок лопатой.

Но помимо лопаты я видел и цистерны с маслом.

Так, однажды вечером, уже после работы мы, палочка ГСМ, отдыхала и созванивалась с родными по кнопке. Вдруг резко появляется товарищ Рядовой и зовёт нас. Мы быстренько собрали, прыгнули в грузовик и поехали.

Машина остановилась. Тишина.

Вдали послышался свист и свечение фонарей. Все было точно как в кино: вертолет, большой, та самая «корова» медленно садился на посадку, с каждой минутой и свет и рев усиливался. Он сел практически над нами, да так что сначала я испугался - вертолет как будто шел прямо на нас! Ещё никогда в жизни я не ощущал всю мощь и гений человеческого разума - поднять железо в несколько тонн всего лишь при помощи одних кабинетных расчетов! И почему я только не учил прилежно математику в школе…

Сел. Замер. Лопасти уже по инерции продолжали вращаться.

Мы выпрыгнули из грузовика и пошли к вертолету. Тот уже любезно открыл свое нутро и мы обалдели: нашим глазам предстало три тонны машинного масла. Часть из нас брала по два маленьких бочонка в руки и несла к грузовику. Остальные - уже принимали груз, стоя на крае грузовика, и укладывали ровными рядами масло. Управились за минут пятнадцать или двадцать, дальше - поехали на склад.

Думал, будем разгружать, а нет, отпустили домой. То есть , в санчасть. На своих. Возглавлял товарищ Рядовой.

Кто же он такой, этот товарищ Рядовой? Человек лет сорока, невысокого роста, не особо крепкий, без острых черт лица, молчаливый. Фамилию не запомнил, звание - помню. Приводил на работу сына.

И вот, мы шли в санчасть. Здесь, пожалуй, будет один из самых красивых пейзажей за все произведение. Это стало моим местом силы, к которому я иногда возвращаюсь мысленно в тяжёлые минуты жизни.

Поздний вечер. Бетонная дорога из плит с колдобинами и выемками от выслуги лет простирается от ворот склада вдоль аэродрома и вплоть до санчасти. Железные птицы, остывая после недавних полетов, уставшие, прощаются с солнцем. Яркие его лучи еще не до конца ушли в закат, но фонари вдоль уже зажгли свой холодный яркий свет и освещают группе дорогу вперёд. Небо заволокли серые тучи, но здесь, на юге, близ Эльбруса (кажется, мы ещё в жили), серость вовсе не ощущается, как печаль. Серость с рыжими проблесками зари - это умиротворение. Ты идешь, но не ощущаешь тяжесть берцев; ты идёшь и трудности сегодняшнего дня не беспокоят тебя; все твои мысли - в твоем шаге, здесь и сейчас. И в шаге маленького ребенка, который идет впереди нашей колонны и своей тоненькой ручкой кое-как, но дотягивается до ладаео своего отца, товарища Рядового, и крепко держится. И даже запах сигарет, этот убийственный запах, ощущается как часть этого мира, как нечто, без чего представить его невозможно. Глаза слезятся, но не смотреть на своего товарища с огоньком у рта на фоне малинового заката - потерять возможность хотя бы на мгновение почувствовать настоящую свободу…

Я бы желал, чтобы так проходил каждый день моей жизни. Чтобы у каждого из нас жизнь хотя бы чуточку напоминала этот день: работа, суета, рутина - да, это неотъемлемо, но осознание, что ты часть чего-то большего - это невероятно. Это то ради чего стоит жить.

Мать и сын

Вот так пролетел мой первый месяц в армии. Октябрь ушел быстро, а половина ноября пришла незаметно: я не успевал считать, сколько вареников я лопал по понедельникам, как уже стоял в очереди за следующей порцией.

Безусловно, моя первая часть оказалась детским садом - ничего серьезного, никаких судьбоносных решений и встреч. Все мое пребывание в Ставропольском крае описывается в двух словах: полная безмятежность.

Но были и такие моменты, которые серьезно повлияли на меня. Которые ломали. От увиденного становилось плохо. Такие дни показали, что война вообще-то здесь. И что я вообще-то военный, и служба - это недетская прогулка.

Событие первое - сгоревшая палатка

Мы смотрели из окон нашего двухэтажного советского лазарета на горящую палатку. Я не видел ничего ярче, чем пылающий брезент. Расстояние было приличным, 30-40 метров, тем не менее даже так мы ощущали жар и тепло, пот бежал легкой струйкой по моему виску.

Быстренько приехала пожарная команда и потушила огонь.

Как выяснилось позже - халатность. Просто халатность. Для нас - без каких-либо подробностей.

Событие второе - ночная атака беспилотников

Нас разбудили в час ночи. Или в три - я не помню, все помутнело в сознании тот момент. Крики, тревога, и ты вообще не понимаешь, что делать и что происходит! Сердце стучит, и твоя любознательность не просто исчезает - она превращается в камень тревоги, который равномерно давит на грудь именно в тот момент, когда от страха хочется дышать. Ты наскоро берешь свои вещи, одеваешься как можешь и бежишь вслед за остальными вниз - в бомбоубежище.