Мамонт

Глава 1. Страшная весть

В душную и мрачную комнату одного из лучших якутских гостиных трактиров, к хворающему, тридцатисемилетнему купцу из Санкт-Петербурга, вошёл священник в затасканной рясе и, перекрестившись, в полголоса произнёс:

– Приветствую тебя, сын мой.

– Моё почтение, – слабым голосом ответил вошедшему Пётр Кондратьевич и уважительно кивнул головой.

– Вот ведь какая оказия со мною только что приключилась, – приглаживая длинную бороду, задумчиво промолвил, то ли себе, то ли больному, священник и, приставив деревянный скрипучий стул с плетёной спинкой к кровати больного, медленно присел на него. – Четверть часа простоял под вашими дверьми, силясь подобрать наиболее подходящее слово при входе в эти смурные покои. Думал сказать вам «ЗДРАВСТВУЙТЕ», но язык не поворачивался такое произнесть. Ну как вы можете здравствовать в этаком болезненном состоянии? А «ДОБРЫЙ ВЕЧЕР» – вообще кощунственно звучит. Согласитесь, какой же он для вас ДОБРЫЙ?

– Простите, не понимаю, – прохрипел Пётр Кондратьевич, с удивлением взирая на нежданного гостя и слушая его странную речь.

– Меня к вам лекарь наш, Поликарп Матвеич, настоятельно просил зайти, – объяснил священник, поправляя увесистый крест, висевший у него на шее в районе груди. – Говорил, исповедаться вам нужно.

– Как исповедаться?! – ахнул Пётр Кондратьевич и попытался привстать на кровати, но тут же обессилено упал на пышную пуховую подушку.

– Вы простите меня за прямоту, но лекарь утверждает, что у вас холера и что в ближайшие часы вы можете предстать перед Создателем, – откровенно признался священник и, переведя взгляд на потолок, трижды перекрестился. – Сам он произнесть вам оное не решился. Боялся, что гневаться начнёте и в предсмертных судорогах удушите его. А он у нас с детства сыковат. Вот и прибёг ко мне за помощью и божьей поддержкой.

– Как холера?! Не могёт того быть! – запричитал Пётр Кондратьевич, покрывшись испариной, и его глаза забегали в разные стороны. – Я с младенчества пышу здоровьем и никогда хворь ко мне не приставала.

– А в этот раз видите, не обошла стороной, – сочувствующе чмокнул ртом священник и вновь перевёл взгляд на потолок. – Пути Господа неисповедимы.

– Но как же мои торговые дела? Кто их теперича за меня справит? – завопил Пётр Кондратьевич и от отчаяния ударил кулаками по ненавистной постели, которая «приковала» его к себе в этом захудалом и холодном городке. – Моему наследнику, моей диточке, Филиппу, второй годик тока пошёл, а супруга моя слишком юна, хрупка и не образована для сих сурьёзных мужицких дел.

– Такое бывает, сын мой. Смерть завсегда приходит не вовремя. Даже тогда, когда её поджидают старые и больные люди. А уж уговорить её обождать, пока подрастёт ваш наследник, ясен день, не представляется возможным, – пессимистично изрёк священник, давно всем известную истину, смиренным тоном и, выставив скрюченный указательный палец перед собой, обратился к больному. – Вот вы же в сей момент осознаёте, что неровён час загнётесь, а всё равно смерть к вам придёть в самый неожиданный для вас момент.

– Да как же сие возможно?! Я молод, богат, красив… Ещё давеча пыхал отменным здоровьем, а тут БАЦ какая-то вонючая холера ко мне прицепилась и сразу в «ящик»?! – истерично запричитал Пётр Кондратьевич, вращая глазами. – Это несправедливо! Я со своею супругою ашо не все срамные способы соития испробовал.

– Вы, Ваше купечество, насколько я разумею, ужо исповедоваться начали? Али мне почудилось? – осторожно поинтересовался священник, чтобы понять для себя то, как реагировать на сказанное больным: молча выслушивать, или вести утешительный диалог.

– Да не желаю я исповедоваться! И умирать не хочу! – заорал на священника Пётр Кондратьевич, отмахнувшись от него рукой. – Пойдите к трактирщику и велите судно оснащать, али лодку. Я в Санкт-Петербург отправляюсь немедля.

– Какое судно? Какую лодку? – с сожалением возразил больному священник. – Вам сейчас только одно судно требуется: «судно» для испражнений. Вы и от берега отчалить не поспеете, как «отчалите» в мир иной.

– Молю вас, Святой отец! Упросите Господа Бога дать мне возможность хотя бы попрощаться по-человечески с моею супругою Антониной Ермолаевной и сынулей Филиппонькой. Взглянуть им в последний раз в глаза и обнять их на прощание. Чтоба умер я по-людски, а не сдох в энтом захолустье, как бездомная собака, подзаборная, – захныкал Пётр Кондратьевич и, вынув из-под спальной рубахи нательный крестик, крепко поцеловал его.

– Ну, какой сынуля? Какая Антонина Ермолавна? – жалобно простонал священник, грустным голосом. – Вам сейчас не об них думать требуется, а об своёй душе. Заклинаю тебя, сын мой, не трать последние силы и время. Исповедуйся мне.

– Ну, раз ты мою волю последнюю выполнить не могёшь, значится, никакой ты не Святой отец, а беспощадный демон. Волк в овечьей шкуре, – зло процедил сквозь зубы Пётр Кондратьевич и, сорвав с себя нательный крестик, швырнул им в батюшку. – Вот табе, паскуда! Получай!

– Побойся кары небесной, грешник, – испуганно вскочив со стула, громогласно предупредил отчаявшегося купца священник, после чего подозрительно прищурился и пристально «впился» в глаза несчастного. – Али это не ты, а хворь твоими устами бредит?

– Да я энто! – грубо развеял все сомнения священника Пётр Кондратьевич и швырнул в него подушкой. – Убирайся прочь.

– Ещё один умалишённый объявился, – обиженно пробурчал священник, направляясь к выходу. – От холода, что ли, у нас приезжие ум теряють?

– Постой, «борода». Не уходи, – остановил выкриком священника Пётр Кондратьевич и вдогонку добавил: – Пожертвую твому приходу сто рублёв серебром, ежели расскажешь о том, втором, сумасшедшем, коего ты уже исповедал. По всей вероятности, энто единственный близкий мне человек в сей дыре. А коли познакомишь меня с ним, то уплачу ашо сотню. Вдвоём нам помирать не так скушно будет, да и гореть в геенне огненной двум безбожникам будет не так страшно.

– Да он, вроде, помирать ашо не собирается, – остановившись в проходе дверного проёма, заинтересованно ответил священник, представив в своём кошельке двести рублей серебром.

– Приведи мне его, коли он не хвор, и я уплачу табЕ обещанные деньги, – склонял священника поддаться искушению Пётр Кондратьевич, заманчиво потирая большим пальцем руки об указательный. – Деньги, как известно, сей заразой не болеють, да и не «пахнуть». Так что об энтом никто не «пронюхает» и не узнает.

– Попытаюсь, – алчно сверкнув глазами, пообещал священник и вышел за дверь.

Глава 2. Чокнутый учёный

Не прошло и часа, как двери «апартаментов» Пётра Кондратьевича со скрипом приоткрылись, и, появившаяся в щели обросшая голова священника, вежливо прошептала:

– Ваше «купечество», вы почивать изволите? Али можно войти?

– Входи, «борода», коли не один явился. А ежели один, то пшёл прочь, чувырла, – могильным голосом ответил Пётр Кондратьевич из комнатного сумрака.

– Я не один, а с дорогим гостем, – приветливо сообщил священник, входя в двери и ведя за собой молодого парня лет двадцати.

– Я не сумлеваюсь, что с дорогим. Я даже знаю точно, НАСКОЛЬКО дорогим, – ехидно подметил Пётр Кондратьевич, стараясь немного подгорчить ту сладкую «пилюлю», которую посулил священнику.

– Знакомьтесь. Молодой учёный Елисей Афанасьевич, недавно прибывший к нам для проведения научных опытов, аж из самой СОФИИ, – не обращая внимания на разоблачительные реплики больного, торжественно представил священник Пётру Кондратьевичу своего спутника. После чего, повернув голову к учёному, коротко кивнул в сторону кровати. – А это тот самый тяжелобольной, о котором я вам рассказывал, многоуважаемый купец из Санкт-Петербурга, Пётр Кондратьевич… Э…э…

– Ладно, бесятина, не тужься. Всё одно не знашь мою фамилию. Да и неважно энто сейчас, – усмехнувшись, освободил священника Пётр Кондратьевич от дальнейшего соблюдения этикета и множества всяких ненужных правил приличия и, указав рукой на тумбочку, стоявшую возле зашторенного окна, деловым тоном распорядился. – Возьми там два чёрных бархатных мешочка. Энто мои пожертвования вашей церкви. А затем пойди с богом и помолись за спасение моёй души, а лучше, за спасение тела. Раз уж душе моёй теперича спасенья нету.

Священник шустро подошёл к тумбочке, ловко вынул из неё два мешочка и, перекрестившись, молча покинул помещение.

– Так значит, вы из самой Софии? – уважительно спросил гостя Пётр Кондратьевич, жестом приглашая его присесть на деревянный стул с плетёной спинкой.

– Так точно-с, из неё-с, – учтиво кивнул головой молодой учёный и, не облокачиваясь на спинку, присел на край стула.

– И какими судьбами вас занесло в этакую глушь? – заметно приободрился Пётр Кондратьевич, встретив на своём пути в ад воспитанного, образованного и приятного молодого человека, способного отвлечь его от болезни и от мрачных мыслей.

– Наука-с, – коротко ответил Елисей Афанасьевич, но потом, осознав, что столь краткий ответ вряд ли удовлетворит любопытство больного, приступил к более развёрнутому ответу. – Дело в том, что я являюс учеником известного биолога-экспериментатора, профессора Бахметьева Порфирия Ивановича, с которым мы должны были вернуться в Россию и начать работу в специально созданной под него секретной лаборатории. Однако профессор заграничный пачпорт профукали-с и оттого в Россию возвернуться не могуть. Будуть нынче харчеваться при Софийском университете. А мне велено возглавить лабораторию и работать над бессмертием человека. Представляю, какое было бы разочарование на лице профессора, когда он узнал бы о сути предстоящего эксперимента. Ведь он же почитает заниматься энтомологией и мечтает осуществить анабиоз у бабочек. А человек-разумный ему не интересен. Его увлекают ни обчём непонимающие букашки-с.

– А вам интересен именно человек? – немного заскучав от нудных подробностей, холодно поинтересовался Пётр Кондратьевич и, взяв с прикроватного столика бокал с солёной водой, отпил из него.

– Конечно-с! – усмехнулся молодой учёный, и его глаза азартно заблестели. – О бессмертии давно мечтает человечество, и получить шанс войти в историю изобретателем первого «вечного биологического двигателя» для меня, двадцатидвухлетнего биолога, это большая честь.

– И как успехи? – зевая, спросил Пётр Кондратьевич, слабым голосом. – Изобрели бессмертие?

– Да какой там, – отмахнулся рукой от больного Елисей Афанасьевич. – Денег только на еду и хватает-с. А из оборудования лишь бочку с глицерином прислали да коробку медикаментов. С таким скудным арсеналом я могу позволить себе трудиться над бессмертием собачонки, а не человека. Стал уже пса подходящего для сих целей присматривать, а тут поп про то прознал и набросился на меня со своими проклятиями. Как работать в таких условиях? Я его нынче, когда увидел перед собой запыхавшегося, с вытаращенными глазами, так сначала подумал, что он меня сжечь на костре решил, как ведьму. А он меня, неожиданно, в гости к уважаемому господину пригласил. Да так вежливо, что я всерьёз занервничал. Подозревал, что он меня хитростью хочет на эшафот затащить-с. Так и трясся от страху, покамест к вам не явились. А он без умолку всю дорогу твердил, что тот щедрый господин, к коему мы едем, тяжело хворает и может пожертвовать для науки любым своим органом, ежели его сильно об том попросить.

– Вот старая шельма! – фыркнул от негодования Пётр Кондратьевич, пыхтя от возмущения. – Да на энтом безбожнике креста нет! Мерзкий, алчный лгун. Как к яму прихожане ходютъ? Да такому не то что тайну исповеди можно доверить, али ребёнка крестить, его надобно анафеме предать немедля.

– Да не нервничайте вы так. Я ж не настаиваю на том, чтобы вы свои органы науке жертвовали-с. Я вам благодарен уже за то, что не горю на костре местной инквизиции, а имею честь мирно беседовать с вами-с.

– Ну, бог с ним. А точнее – БЕС с ним, – махнул рукой Пётр Кондратьевич в сторону двери, в которую только что вышел священник. – Слишком много чести так долго говорить об энтом чёрте. К тому же у меня дюже мало времени для сего. Давайте вернёмся к началу разговора, – предложил хворающий купец, придвигаясь выше к спинке кровати, чтобы из полулежащего положения перебраться в полусидящее. – Так чем же сия глушь так привлекательна для вашей СЕКРЕТНОЙ лаборатории?

– А тем-с, что здесь погоды стоятъ благоприятные, – с умным видом назвал Елисей Афанасьевич одно из главных преимуществ этой местности.

– Что же в них благоприятного? – засмеялся Пётр Кондратьевич, вновь на миг позабыв о страшной болезни. – Зябко, мрачно, скушно. Ни балОв, ни увеселительных мероприятий… Тоска-с…

– В том и есть приятность, что зябко-с, – пояснил молодой учёный, выставив перед собой указательный палец. – А балы, романтические променады при луне да бледные барышни аристократических кровей с томным взглядом мне не интересны. Меня возбуждает наука-с.

– А в чём прелесть зябкости? – настырно пытал гостя Пётр Кондратьевич, продолжая посмеиваться. – В стужу извилины активнее в голове шевелются? Мудрые мысли становятся трезвее? Али оттого, что о дамах думать в холод не хочется?

– Прелесть зябкости в том, что тела живых существ в ней лучше сохраняются, – серьёзно и даже немного высокомерно ответил Елисей Афанасьевич, игнорируя предложенную больным шутливую форму общения. – Может, вы не слыхали-с, но в сих краях мамонтов находили во льду застывших одиннадцать тысяч лет назад. И вы знаете, они ничуть не постарели. Выглядят как живые. Но, к сожалению, только выглядят. «Разбудить» их от сей зимней спячки учёным пока не под силу-с.

– Слыхал, слыхал, – подтвердил Пётр Кондратьевич правоту слов молодого учёного о найденных мамонтах, перестав смеяться. – И вы, как я смекаю, над сим «пробуждением» собственно и трудитесь?

– Не-е-е-т, что вы, – усмехнулся Елисей Афанасьевич. – Над «пробуждением» будут, скорее всего, трудиться будущие поколения. А моя задача – научиться грамотно замораживать людей, чтобы внутренние органы от переохлаждения не погибали-c. У меня по этому поводу, конечно, есть кое-какие соображения, но провести лабораторные испытания на человеке мне не позволяють трусливые власти и финансовое положение моей лаборатории. А как, позвольте вас спросить, можно добиться успеха, ежели не рисковать-с? – спросил у больного молодой учёный, понимая, что вряд ли получит ответ на свой вопрос. Но вместо ответа он услышал от больного такой же смелый вопрос:

– А что, ежели я дам вам на ваш эксперимент деньги и своейное тело? Ведь своейным телом я волен распоряжаться самостоятельно, не спрашивая разрешения у местных властей. Вы же, в таком случае, смогёте меня заморозить как мамонта и доставить сию глыбу льда в Санкт-Петербург к моейной супруге и сыночку?

– Ну-у-у, теоретически, я заморозить вас смогу. Не извольте сумлеваться, – слегка опешив от такого смелого предложения, уверенно пообещал учёный, но потом пессимистично чмокнул ртом и скривил лицо. – А вот практически, нет-с. В Санкт-Петербурге климат не тотъ. Боюсь потаете в пути, аки Снегурочка. А вот сделать из вас, простите-с, подопытного «кролика», я бы согласился с превеликим удовольствием. Что вам лекарь сказал? Чем вы хворы-с?

– Холера, – поспешил доложить Елисею Афанасьевичу тяжелобольной и от спешки закашлялся.

– Да-а, сия хворь нынче не лечится, – тяжело вздохнул молодой учёный, сочувствующе взирая на измученного болезнью, бледного собеседника. – А вот в будущем её непременно одолеютъ. Вас бы заморозить лет на пятьдесят, а там, глядишь, лекари будущего вас и излечут. Что думаете-с?

– А ежели не выйдет? – со страхом и одновременно с надеждой в голосе спросил Пётр Кондратьевич, мысленно переместившись в будущее. – Как вы говорите: перемёрзнутъ внутренние органы и всё, издохну как размороженный мамонт.

– Ну-с, во-первых, я вас как мамонта на десять тысяч лет замораживать не намерен, – свёл риск к минимуму молодой учёный, давая понять больному то, что пятьдесят лет в двести раз короче, чем десять тысяч лет, а соответственно и позитивный прогноз на «пробуждение» у него увеличивается в те же двести раз. – А во-вторых, вы максимум пару дней продержитесь. Так какая вам разница, когда умирать, завтра али послезавтра? А превратившись в глыбу льда, вы получаете какой-никакой, но всё же шанс. Да и я заинтересован в благополучном исходе эксперимента не меньше вашего-с. Ведь ежели мне удастся увековечить вас, то вы увековечите и моё имя. К тому же, судя по внешним признакам на вашем лице, вам до утра бы дотянуть, ну али до обеду.

– А вы сообщите хотя б моёй супруге, что я жив? – пытался выторговать у молодого учёного хотя бы эту снисходительность Пётр Кондратьевич взамен на своё согласие участвовать в этом опасном и рискованном эксперименте.

– Жив? – удивлённо переспросил Елисей Афанасьевич, иронично взирая на бледное, обезвоженное тело тяжелобольного.

– Ну, али точнее сказать, что я не совсем умер, – уточнил Пётр Кондратьевич, не найдя наиболее подходящего термина своему будущему застывшему между жизнью и смертью физическому состоянию. – Дабы она прежде времени горевать и хоронить меня не начала.

– За энто не беспокойтесь. Уведомлю в лучшем виде. Я даже не буду возражать, ежели она все пятьдесят лет подле вас простоит-с, – искренне пообещал молодой учёный голосом доброго доктора Айболита и, озираясь по сторонам, перешёл на шёпот: – Но только вы благоволите-с упросить её, чтобы она язык за зубами держала и никому об этом словом не обмолвилась. Иначе попЫ вас земле придадут по христианским законам божьим, а меня на костре инквизиции сожгут-с.

– Хорошо. Так и сделаем, – решительно произнёс Пётр Кондратьевич и потянулся к прикроватной тумбе, чтобы вынуть из неё писчие принадлежности. – Я тотчас же возьмус за письмо, а вы пока произведите расчёт необходимых средств на моё содержание в течение полуста лет. Я прибыл в Якутск для приобретения пушнины, мамонтовой кости, моржового зуба и прочего торгового интересу, и у меня достаточно средств имеется при себе в наличии. Но ежели энтых денег не хватит, то я супругу в письме упрошу изыскать недостающую сумму и уплатить вам.

– Тогда-с будем спешить, – азартно потирая ладони, прошептал Елисей Афанасьевич, остроумно подметив: – Времени у нас не так много, как у вас денег…

Глава 3. Первый путешественник во времени

Когда Елисей Афанасьевич окончил свои подсчёты, а Пётр Кондратьевич письмо своей супруге, они инкогнито, ночью, перебрались в секретную лабораторию молодого учёного, а вещи больного официально отправили почтовой лодкой в Санкт-Петербург.

Трактирщику было сказано, а священнику передано через подкупленных людей о том, что больной покинул гостиный двор и уплыл из Якутска домой в надежде успеть повидать перед смертью родных.

Во время переезда в лабораторию Петру Кондратьевичу стало предсказуемо хуже, и как только он добрался до заветной кушетки в смотровой комнате, он сразу принял горизонтальное положение.

Тусклый удручённый вид богатого купца уже не излучал прежнего оптимизма. Больной мечтал только об одном: чтобы его мучения как можно скорее закончились.

Он уже тысячу раз пожалел о том, что согласился на этот глупый эксперимент и проклинал самого себя за малодушие.

От обиды на свою беспомощность из глаз Петра Кондратьевича струйками стекали слёзы, тем самым помогая болезни стремительно обезвоживать засыхающий организм. Обстановка скудной лаборатории «потонула» в слезах больного, её очертания расплылись, перемешались, а после слились в мутные, но узнаваемые черты родного лица его отца.

– Папенька?! – воскликнул Пётр Кондратьевич и, тяжело задышав от волнения, начал щуриться, чтобы «навести резкость» в глазах. – Вы явились сюды, чтоб забрать меня к себе на небо?

«Всплывший» в глазах больного образ молчал и приветливо ему улыбался.

– Вы не смеете со мною говорить, пока я ещё жив, и ждёте, кодА я умру? – предположил Пётр Кондратьевич, и из его глаз вытекла новая порция слёз. – Али вы, батюшка, до сих пор таите на меня обиду и не разговариваете со мною из-за того случая, кода в детстве на рыбалке я выпустил в реку всех пойманных вами карасиков?

Вместо ответа образ отца расплылся, и на смену ему пришёл образ любимой супруги.

– Антонина Ермолаевна, душенька моя! Как хорошо, что ты пришла ко мне, – жалобно захныкал Пётр Кондратьевич, расчувствовавшись от столь радостной встречи. – Видишь, какое горе со мною приключилося? Сразила меня хворь неизлечимая на чужбине. Подкралася ко мне, здоровому и богатому баловню судьбы сзади, и вонзила в меня своейныи когти смертоносные. То ли из-за зависти к моёй успешности, то ли из-за ревности к твоейной красе необыкновенной. Ну, ничаво, меня тута один, шибко умный, учёный заморозить хочет, как мамонта. Говорит, мол в будущем медицина обучиться сию заразу исцелять и меня непременно спасут. Так что не горюй прежде времени, блюди честь и дожидайси меня, зазноба моя рОдная. Я письмо табе отправил вместе с вещами, там всё подробно описано. Прочтёшь и всё поймёшь. А пока, скажи, что люб я табе, и покаж мне грудь свою пышную на прощание…

– Я с превеликим покорством покажу вам, муж мой, весь свой срам оголённый, но прежде прошу ответить мне на мой единственный вопрос… – с эхом в голосе, словно добрая Фея из сказки, промолвила его девятнадцатилетняя, юная, красавица жена и зло ухмыльнулась. – А в чём таком мы пред вами, Пётр Кондратьевич, провинились, что вы обрекаете на страдания свою молодую супругу и годовалого сына? Али вы сочли, что свалившаяся на нас миссия – хранить замороженное «яйцо» Кощея Бессмертного, это для нас Манна небесная?..

Пётр Кондратьевич спешно стал придумывать какой-нибудь нейтральный ответ, дабы успеть перед смертью увидеть пышную грудь своей молодой супруги, но не успел. Вместо белой, налитой, молодой, пышной груди, появилась размытая белая голова какого-то инопланетянина.

– Ты кто? Бог или Дьявол? – смело, и даже немного дерзко, спросил Пётр Кондратьевич у белой головы, негодуя от того, что так и не успел увидеть сладкие «дыни» самой красивой барышни Санкт-Петербурга.

– Я – Елисей Афанасьевич, – деловым тоном ответила белая голова и приняла чёткие очертания.

– А, энто вы, – с облегчением выдохнул Пётр Кондратьевич и облизал высохшие губы. – Я, по всей видимости, сознание потерял, и мне страшное привиделось.

– Это не сон, это предсмертная горячка, перед агонией вас пытает-с, – объяснил больному причины его нестабильного состояния молодой учёный, звякая медицинскими инструментами.

– Вы дюже похожи на инопланетного пришельца, – решил перевести разговор в шутливую форму Пётр Кондратьевич и слабо улыбнулся.

– Я надел на лицо маску и обмотал себя марлей, чтобы не заразиться, – пробурчал сквозь бинты Елисей Афанасьевич и строго скомандовал: – Раздевайтесь.

– Что, уже? – напугано спросил Пётр Кондратьевич и побледнел ещё сильнее.

– Вы слишком ослабли-с. Боюсь, можем не поспеть, – с тревогой произнёс молодой учёный, держа перед собой наполненный прозрачной жидкостью шприц. – А морозить мёртвое тело-с, нет никакого смыслу. Но ежели вы ещё не готовы отправиться в будущее, то давайте обождём-с есчё полчасика.

– Как вы красиво заменили слово «смерть» на тактичное «отправиться в будущее», – похвалил Елисея Афанасьевича будущий «путешественник во времени» и с жадностью взглянул на кувшин. – Дайте хоть вдоволь напиться перед смертью, ой, то есть перед отправкой в будущее, – быстро исправил сам себя больной и виновато покосился на молодого учёного.

– Откровенно сказать, вам сие может повредить-с, – предупредил капризного пациента Елисей Афанасьевич, кладя шприц обратно на стерильную салфетку. – И цинковый порошок вам больше принимать ни к чему-с. Можете испить кружечку воды, но не больше. А лучше солёного раствору, который я вам в кровь вкачаю и во внутренние органы.

– А энто ашо зачем? – вопросительно изогнул бровь Пётр Кондратьевич.

– Чтобы ваше сердце, лёгкие, почки и печень насквозь не перемёрзли-с, – с умным видом доложил молодой учёный, на ходу продолжая энергично готовить нужные растворы к предстоящей «операции».

– А как вы будете осуществлять заморозку? – искренне поинтересовался больной, с любопытством осматривая приборы и различные странные приспособления, находящиеся в лаборатории. – Вы можете мне поведать? Но тока простым, понятным языком, а не лекарским.

– Извольте-с, – пошёл навстречу любознательному пациенту Елисей Афанасьевич, на минутку перестав суетиться. – Первым делом я вас усыплю закисью азота. Затем «засолю» ваши внутренние органы. Опосля чего погружу вас в сосуд с глицерином, а потом «надену» на вас водно-ледяной «скафандр». В этих лютых мёрзлых краях он сохранит вас в целости и сохранности не хуже мамонта.