Мамонт

Глава 4. Полярная ночь

или прохладные сновидения Пётра Кондратьевича протяжённостью в пятьдесят лет

Как только Пётр Кондратьевич начал глубоко дышать через маску «веселящим газом», щедро выпускаемым Елисеем Афанасьевичем из специального прозрачного сосуда, в его голове стали происходить приятные метаморфозы: страх перед смертью преобразовался в дерзкую уверенность бессмертия и в абсолютную неуязвимость, болезненная слабость – в могучую силу, а грузное «искорёженное» холерой тело – в лёгкую пушинку. Из чего воодушевлённый купец сделал смелый вывод о том, что он вдохнул в себя выпущенного молодым учёным Джинна из бутылки и теперь, обладая волшебными чарами, он способен творить настоящие чудеса. Ну и, конечно, исполнять любые свои желания.

Первым делом Пётр Кондратьевич решил испытать свои новые чудодейственные способности на будоражащей его кровь супруге.

Он молниеносно переместился из Якутска в Санкт-Петербург и, застав Антонину Ермолаевну спящей на просторной кровати, с ураганной силой набросился на неё. Страстно сорвав со спящей девушки ажурные панталоны, он грубо овладел ею и через миг, рыча как голодный лев, бурно «оргазмировал».

Однако истосковавшееся по любимому телу «грязное животное» не хотело выпускать из своих цепких лап столь аппетитную добычу и, перевернув её на живот, снова вошёл в трепещущую под ним плоть.

«Оргазмировав» второй раз, Пётр Кондратьевич с удивлением отметил для себя тот факт, что его мужские силы не ослабевают, и его «волшебная палочка» готова творить распутные чудеса и дальше.

Ему, бесспорно, нравились его новые «стойкие» способности, делающие его половым гигантом, этаким неиссякаемым либидоносцем, но в то же время он боялся нечаянно «задрать» любимую супругу насмерть, чего, естественно, не желал.

Чтобы не лишать своего сыночка матери, он нехотя слез с обнажённой супруги и, заботливо прикрыв её истерзанное тело одеялом, вихрем полетел в опочивальню своей служанки Глафиры.

– Энто не я. Энто сидящий во мне Джинн толкает меня в табЯ, – оправдывался перед стонущей под ним служанкой Пётр Кондратьевич, вонзая в её сочное тело свой твёрдый и огромный, как скалка, детородный орган.

– Да-а! Ради этакой приятности стоило умереть, – блаженно прохрипел Пётр Кондратьевич, поочерёдно отсношав всех привлекательных барышень Санкт-Петербурга, живущих с ним по соседству.

После такого активного ночного рандеву по опочивальням прекрасных дам ему, как и водится в таких случаях, захотелось выкурить сигару и поговорить с кем-нибудь о политике.

Лучшим кандидатом для этого он счёл своего тёзку Государя Петра I.

– А отчего, собственно, мне и не побеседовать с самим основателем мовО родного града? – спросил сам себя Пётр Кондратьевич, хорохорясь. – Коли мне здеся всё дозволено, то и с Государем никто не запретит покалякать откровенно тет-а-тет. К тому же второй такой шанс мне вряд ли представится, – логично рассудил распоясавшийся купец и уверенно пошагал по пустынным улицам Санкт-Петербурга в сторону Зимнего дворца.

Беспрепятственно проникнув вовнутрь, Пётр Кондратьевич оказался в Свадебных палатах Петра I, где посреди большого просторного зала стоял Государь, одетый в немецкое, богато расшитое золотом, платье из бархата, и, молча, курил трубку.

– Приветствую Вас, Государь, Пётр Великий, – воспользовался Пётр Кондратьевич тем нейтральным словом, которое накануне употребил при входе в его покои священник, и почтительно склонил голову перед царём. – Привет вам из будущего. Из 1900 года.

– Да ты пьян, скотина! – громогласно захохотал Пётр I и его глаза азартно заблестели. – Но за дерзость твою казнить тебя не стану. Ибо по душе мне твои хмельные речи. Сердце рвёт моё тоска по непринуждённой иноземной жизни, по гешпанским танцам, выпивке. А плоть развратная шалить влечёт, кутить в бесстыдных оргиях и с проказницей Анной Монс, утехам предаваться…

– Я поражаюсь, до какой степени вы не брезглив, – подкуривая сигару, удивлённо произнёс Пётр Кондратьевич, тактично отведя взгляд с Государя на кончик сигары. – Ведь ваши дамы вам доставались, я извиняюсь, аж опосля нескольких мужчин. А в ваше время сие, знаете…

– Я женщинам России дал свободу, – гордо провозгласил Пётр I, вздёрнув вверх подбородок. – И волю подкрепив свою, издал указ, в коем я запретил насильственную выдачу замуж и женитьбу. Я повелел, чтоб между обрученьем и венчаньем был дан шестинедельный срок, дабы жених и невеста могли распознать друг друга. А ежели жених невесты взять не похочет али невеста за жениха замуж идти не похочет, как на том стояли родители, то в том быть им свободными. А невесте представлено формальное право расторгнуть обручение и расстроить сговорённый брак, причём ни одна из сторон не имеет права о неустойке челом бить.

– Эх, знали б вы, как энтим правом нынче пользуются барышни и несчастных мужчин в «подковы гнутъ», – огорчённо вздохнул Пётр Кондратьевич, печально мотая головой. – Свобода ваша их лишь развратила. И сделала их слабыми-с на «передок». А вот за присоединение Камчатки к России вам низкий поклон.

– То неспроста, – хитро прищурившись, заговорщицки произнёс Пётр I и, перейдя на шёпот, добавил: – Я снаряжать велю с Камчатки экспедицию в Америку, чтоб основать там русские колонии.

– А бороды-то брить всем поголовно вы на кой чёрт приказали? – усмехнулся Пётр Кондратьевич, искренне не понимая, чем они могли мешать боярам.

– Я желал преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов. Первых, дабы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал я учащих в Германии пасторов, – объяснил Пётр I, будучи полностью уверенным в правоте своих указаний.

– И Новый год, люди судачат, тоже вы придумали первого января праздновать. Не уж-то и сие правда? – спросил Пётр Кондратьевич и по его телу «пробежал» холодок сквозняка.

– Поелику в России считают Новый год по-разному, посему я приказал с сего числа перестать дурить головы людям и считать Новый год повсеместно с первого января, – величественно произнёс Государь, вытянувшись в струнку. – А в знак доброго начинания и веселья, поздравлять друг друга с Новым годом, желая в делах благополучия и в семье благоденствия. А также в честь Нового года учинять украшения из елей, детей забавлять, на санках катать с гор. А взрослым людям пьянства и мордобоя не учинять – на то других дней хватает.

– Зябко тут у вас, – ёжась от холода, пожаловался Государю Пётр Кондратьевич, внимательно осматривая просторный зал в поисках причин сквозняка.

– Это разве холод? – так же громогласно, как и вначале разговора, захохотал Пётр I. – Вот во время Полтавской битвы я испытал настоящий смертельный холод, когда моя шляпа была насквозь простреляна.

После чего Государь резко замолчал, побледнел и медленно произнёс:

– Когда пробьёт мой последний час и смерть придёт за мной, повелеваю! ОТДАЙТЕ ВСЁ…

– Ненужно ничего отдавать, – остановил Государя громкий требовательный голос, доносящийся от центрального входа в зал.

Пётр Кондратьевич обернулся на возглас и увидел в дверях Императора Николая II, облачённого в военный мундир.

Купец с ужасом покосился туда, где только что стоял Пётр I и, не обнаружив на том месте Государя, с облегчением выдохнул:

– Хорошо, что Пётр I так быстро исчез, что не успел разглядеть бородку Николая II. Вот бы сейчас началось брадобрение…

– Ненужно ничего отдавать, – снова повторил Николай II и по-хозяйски вошёл в зал. – Хватит, наотдавались ужо. Одна тока Аляска чего стоит.

– Семи миллионов и двухсот тысяч долларов, – уточнил Пётр Кондратьевич, блеснув своей политической подкованностью в этом вопросе.

– А сколь от этого убытку понесла казна Российской империи? – строго спросил Николай II, закуривая папиросу. – Слыхали, сколь там золота в земле нашли?

– Да-с, «золотой лихорадкой» многие заразились, посетив Аляску, – поддакнул Пётр Кондратьевич и снова поёжился. – Тока заклинаю вас, Ваше Императорское Величество, давайте оставим энту студёную землю в покое и поговорим о какой-нибудь другой земле, а то меня опять начало знобить.

– Охотно, – согласился с купцом Николай II и игриво стал накручивать на палец торчащий в сторону ус. – Вот возьмём, к примеру, японскую землю… Куда более близкий и лакомый кусочек, нежели далёкая Аляска. Да и народец тамошний давно заслуживает того, чтоб его захватили и манерам правильным обучили. Верите ли? Однажды на меня там было совершено покушение. Фанатик, являющийся полицейским, напал на мою коляску и саблей пытался меня зарубить. И немудрено. Ведь накануне моего приезда местная японская газетёнка писала, мол, в Европе Россию можно сравнить с «рыкающим львом» или «разгневанным слоном», тогда как на Востоке она подобна «ручной овечке» или «спящей кошке»… Вот он, начитавшись всякой чепухи, и набросился на мою коляску, будучи уверенным в том, что кроткая «овечка» даже мекнуть не посмеет и позволит отрезать ей голову. И что вы думаете? Эти макаки, возомнившие себя "отважными самураями", не осмелились даже казнить этого бешеного пса, напавшего на царскую особу иностранного государства. И опосля всего этого они именуют «спящей кошкой» Россию, а не себя. Я думаю, что этой русской «спящей кошке» пора проснуться, объявить им войну и как следует расцарапать их узкоглазые морды.

– Обождите, Ваше Императорское Величество, не горячитесь, – попытался Пётр Кондратьевич погасить мстительный пыл Николая II. – У нас в Российской империи тоже творятся не менее странные дела. Вспомните, хотя бы, тот конфуз, случившийся не так давно в нашем суде. Как суд мог оправдать ту самую Веру Засулич, застрелившую градоначальника Трепова в его же собственном кабинете?

– Это значит токо одно, – мрачно произнёс Николай II, тушА в позолоченной пепельнице почти полностью истлевшую папиросу. – Мир сошёл с ума и катится в ад, коли любая челядь может безнаказанно поднять руку на «Его Светлость» али на «Его Сиятельство». В мире, определённо, творится что-то необъяснимое. Какая-то БАРДАКРАТИЯ, – брезгливо поморщившись, охарактеризовал происходящее вокруг него Николай II и апатично признался: – Я, откровенно сказать, никогда не хотел быть царём, которого за каждым углом может подстерегать очередная «Вера Засулич» с пистолетом, полицейский оборотень с саблей или безголовый революционер с бомбой. На этом настоял мой папА, Александр III. Я же всей душой люблю охоту, водить автомобиль, фотографировать, смотреть кинофильмы и балетные спектакли. Я без ума от «Спящей красавицы». А государственные дела меня гнетут.

– Вы без ума от «Спящей красавицы» али от танцующей красавицы? – прямо спросил Пётр Кондратьевич, тонко намекнув Его Императорскому Величеству на его роман с балериной Матильдой Кшесинской.

– Я люблю театр, а балерины, это лишь лёгкое увлечение, – спокойно, не дрогнув не единым мускулом на лице, пояснил Николай II. – Моё сердце принадлежит Аликс (Алисе Гессенской), а к Матильде я испытывал платонические чувства, слегка переросшие в мимолётную пылкую страсть. Я не хотел пользоваться её сильным чувством ко мне и долго уклонялся от интима, на котором она настаивала, так как не хотел быть у неё первым мужчиной. Я боялся, что сей скверный поступок будет мучить меня потом всю жизнь. Вот ежели бы она была бы не невинной, то я, не задумываясь, бы сошёлся с ней, и с удовольствием тонул бы иногда в её любви и в её сладком юном теле.

– Так может вам, Ваше Императорское Величество, скорей отречься от престола, да посвятить себя всего искусству? – воскликнул Пётр Кондратьевич, на миг позабыв о том, с кем имеет честь говорить и, опомнившись, виновато опустил глаза. – Простите, что осмеливаюсь вам давать подобные советы, но вдруг и впрямь вы славу сыщите на поприще фотоискусства, а не в кровавой политической борьбе?

– А знаешь, в этом есть какая-то надежда, – задумчиво промолвил Николай II, степенно поглаживая бороду. – Твои слова меня толкнули на серьёзные раздумья. Сейчас побыть мне надо одному и всё неспешно, обстоятельно обдумать. Прощай, – решительно обратился к Пётру Кондратьевичу Его Императорское Величество и, чеканя шаг, направился к дверям зала. Перед самым выходом он, вдруг, резко остановился, замер на несколько секунд и повернул в пол-оборота голову к купцу. – Не знаю, как зовут тебя, моё видение, но за совет твой мудрый я искренне тебя благодарю.

– Завсегда к вашим услу… – попытался вдогонку выкрикнуть слова о своей признательности Николаю II Пётр Кондратьевич, но тот, не дослушав, захлопнул за собой увесистую дверь.

– Надо же, насколько два российских Государя отличаются друг от друга, – подумал Пётр Кондратьевич, взирая на захлопнутую царём дверь. – Один курит трубку на немецкий манер, другой – папиросы. Одного всю жизнь окружали равнодушные «грязные» потасканные девки, другого обожали и души в нём не чаяли невинные честные барышни. Первый отвоёвывал и присоединял к Российскому государству новые земли, второй терпеливо сносил нанесённые ему (а в его лице – Российской империи) унизительные оскорбления. Первый жёстко правил государством, пользуясь «кнутом» и, крайне редко, сладким «пряником», а второй, наоборот, был слишком мягок, робко управлял империей, имея в своём арсенале лишь зачерствелый, всем поднадоевший «пряник». Один мужественно сражался в боях, строил флот, основывал новые города, другой предпочитал наслаждаться роскошной праздной жизнью: фотографировал, смотрел кино, коллекционировал авто, убивал на охоте беззащитных животных и завоёвывал тела наивных юных балерин, попутно разбивая вдребезги их хрупкие сердца. БЕССТРАШНЫЙ ВОИН Пётр I, мечтающий о ратных подвигах и лишь потом, в минуты отдыха, о бабах. И Николай II, НЕЖНЕЙШИЙ ЛОВЕЛАС, РОМАНТИК, чуть позже ДОБРЫЙ СЕМЬЯНИН, а уж потом МЕЛАНХОЛИЧНЫЙ, СКРОМНЫЙ ИМПЕРАТОР. Да-а, как умудряется Россия оставаться СВЕРХДЕРЖАВОЙ, когда столь разные ею правят господа?…

– Ты праф! России не везьёт с корошими, достойными царьями, – будто бы прочитав мысли купца, согласился с Пётром Кондратьевичем Бонапарт Наполеон, влезая в зал Зимнего дворца через окно. – Но что за слово странное ты произньёс? Что это значит, СВЕРХДЕРЖАВА?

– Не знаю, – пожал плечами растерявшийся купец и указал пальцем в небо. – Откуда-то оттуда прилетело, упало на язык и с языка слетело. Но почему вы влезли во дворец через окно?

– Ваш Пьётр I «прорубиль» окно в Европа, вот я в ньего и вльез, – объяснил Бонапарт, поправляя на себе задравшийся во время влезания в окно камзол. – К тому же, мне ничьего другофо и не оставалёсь как льезть в окно, коль в двери не пускать меня ваш стража.

– А отчего царей российских хулите? – с сарказмом поинтересовался Пётр Кондратьевич, сдерживая улыбку. – Не потому ли, что один из них вам наподдал?

– Франьё! – воскликнул Наполеон и обиженно отвернул голову от купца. – Менья не русский генераль побиль, а русская зима. И если би она быля чуть менее сурофа, то вы бы быть сейчас моя колония!

– Ну а на кой полезли вы тодА в Россию, ведь вы же ведали о том, что здесь прохладно? – спросил Пётр Кондратьевич, продолжая ёжиться от холода.

– Нас натрафили друг на друга британские послы, послать би их самьих куда подальше, – погрозил кулаком в сторону Англии Бонапарт и грязно выругался по-французски. – Я Индию мечталь зафоевать, а к ней добраться мог я лишь через Россию. По морью Англия мне перекриля путь. А русский царь мнье началь пляны портить. Вот и решиль я вас ньемнощко попугать и парочку сражьений выиграть, чтобы хотеть вы мир со мною заключать и к Индии менья бьез боя пропускать.

– А я-то, было уж, подумал, что на Россию осерчали вы за то, что вас в ряды российской армии не записали, – отыскал в памяти любопытный исторический факт Пётр Кондратьевич и иронично подмигнул Наполеону.

– Не буду фрать, ещьё когда я не биль Император, я предпринять попытка записаться на служьбу в Русскую импьераторскую армия, набирафшую иностранных доброфольцев для войны с Османской империей. Однако набор иностранцэв произфодилься лишь с поньижением чина, и менья это не устроилё. Но это вофсе не из-за военный карьера, а чтоби зарапотать деньег. Я в то времья, мноко помогать свой мать и у меня быть плёхой материальный положений. Я даже голодаль и жиль чрезвычайно бетно.

– А яд зачем пытались принимать? Была столь сильной горечь поражений? – решил немного пристыдить Наполеона за попытку самоубийства в 1814 году, в Фонтенбло, Пётр Кондратьевич, сменив ироничный тон на сочувствующий.

– Да, сразу фсё свалилось на менья: военные поражения, жена рога наставиль с офицером Шарлем, разбьитые мечты, – печально, опустив голову, признался Бонапарт и, чтобы сменить неприятную, болезненную для него тему, кивнул в сторону стоявших на мраморном столике шахматных фигур. – Сыграем в шахматы? Я жизнь свою на кон поставлю, а ви – Россию…

– Я не умею, – виновато потупив взор, назвал причину отказа Пётр Кондратьевич и, как бы оправдываясь, добавил: – Да и не вправе я на кон Россию ставить. И ваша жизнь, прошу прощения, не стоит больше ничего. Вы кончите свой жизненный и легендарный путь на острове Святой Елены. Единственным утешением вам послужит дружба с четырнадцатилетней дочерью суперинтенданта Ост-Индской компании «Балкомба». Вы с нею дурачиться по-детски будете до самой смерти. Ну а умрёте вы от…

– Постой, «гадалка», не казни, – прервал купца Наполеон, выставив перед собой обе руки. – Остафь хотья бы этто тайной. А я сьечас попробую смерть обмануть. И фыпрыгну в окно. Ведь я стратьег великий, а не жалький ворон с отрезанными крыльями, обречённый на медльенную смерть, – гордо, в присущей ему манере, заявил распалившийся император и, натянув посильнее на голову свою двуугольную шляпу, «выпорхнул» в раскрытое окно.