Мамонт
– Ну, всё. С меня довольно, – устало произнёс Пётр Кондратьевич, пыхтя сигарой, словно отправляющийся от перрона паровоз. – Я сыт политикой по горло и нескончаемым курением. Что энто, чёрт возьми, за странный сорт? – недовольно вынув сигару изо рта, возмутился купец, пытаясь разглядеть её название и производителя. – Пока «дымил», я умудрился пообщаться аж с тремя царями, а вот сигару и одну не докурил. Во всём дворце так дымно, как в Москве, оставленной Наполеону. С одной лишь разницей – от дыма гарью не несёт. И также холодно, как в той Москве после пожара. Что ж предпринять мне, чтоб согреться? – спросил сам себя Пётр Кондратьевич, на мгновение задумавшись. – Быть может, снова броситься в объятья пылких барышень Санкт-Петербурга? Нет-нет. Боюсь «приестся» мне сей вид досуга. А что ежели мне взять да и метнуться к нам в имение, где детство я провёл? В то лето жаркое, когда с отцом рыбачил на реке? И все ошибки, что понаделал я тода, исправить, пока волшебный джин во мне сидит? Ах, что за мысль прекрасная мне в голову пришла! Но как я в детство попаду? Идея! – оптимистично воскликнул Пётр Кондратьевич и радостно выбросил недокуренную сигару в окно, в которое недавно выбросился Наполеон. – Я в детство поползу на пузе! Ведь говорят же, что когда дитё во сне летает, то сие значит, что оно растёт. А коли я во сне ползти начну, то время вспять я поверну…
Немедля ни секунды, Пётр Кондратьевич с грохотом плюхнулся на гладкий, натёртый до блеска пол и, шустро перебирая конечностями, словно хищный аллигатор, пополз в детство.
Покинув Зимний дворец, он пересёк пару улиц и очутился в пригороде Санкт-Петербурга.
– Ну вот, теперича и до усадьбы рукой подать, – сдавленным ностальгическими воспоминаниями голосом прокряхтел Пётр Кондратьевич и, ускорившись, пополз напрямую через поле, через лес, в родное имение.
– А вот и наша речка! – звонко выкрикнул детским голоском маленький Петруша и, вскочив на ноги, побежал сломя голову к увиденной им реке. – Ух, ты! Отцовская удочка до сих пор лежит на пристани и пустое ведёрко, из коего я выпустил тода всех карасей, – быстро протараторил Петруша, задыхаясь от волнения и быстрого бега.
Ловко зачерпнув в ведёрко воды, маленький Петруша с трепетом взял в руки отцовскую удочку и, насадив на крючок тут же пойманную им муху, забросил снасть в воду.
К своему удивлению, он быстро выудил из реки всех выпущенных им много лет назад карасиков и со счастливым лицом поспешил к отчему дому.
Издалека заприметив сидящего на крылечке, курящего как обычно отца, радостный Петруша, подняв вверх ведёрко, громко закричал: – Папа, папенька! Я поймал твоейных карасиков! Смотри, вот они здеся, в ведёрке!
Однако хмурый отец не разделял радости своего сына и, как только Петруша подбежал к крылечку, сурово сказал:
– Когда ты выпустил в тот день моих карасиков, я, хоть и не подал вида, но в душе был рад, что моё дитя растёт добрым, сердобольным и неравнодушным к судьбе простых рыбок, человеком. А что я вижу теперь? Чтобы угодить расстроенному отцу, ты готов лишить жизни этих несчастных рыбок? Вот ты прибежал сейчас домой к папе и маме, а те рыбки, коих ты выудил, больше не увидят своих папу и маму. И ты их лишил жизни не ради спасения себя от голодной смерти, а чтобы просто угодить отцу. И я ловил их не из-за того, что нам кушать было нечего, а для того, чтобы проверить твою душу на чёрствость. И ты эту проверку прошёл тогда с честью. Но ликовал я, вероятно, здря. И коль урок отца ты не усвоил, вот мой табе родительский наказ: НИКОГДА НЕ ПОДЫМАЙ РУКИ СВОЕЙ БЕЗ НАДОБНОСТИ НИ НА ОДНО ЖИВОЕ СУЩЕСТВО. КОЛЬ ЭТО ВРАГ ПРИШЁЛ УБИТЬ ТЕБЯ – РАЗИ ЕГО БЕЗ ЖАЛОСТИ. А КОЛИ ЭТО БРАТ ТВОЙ МЕНЬШИЙ – ТО БЕРЕГИ ЕГО, КАК МАТЬ СВОЮ – ПРИРОДУ. ИНАЧЕ ВСЕ ДРУГ ДРУГА НА ЗЕМЛЕ, РАДИ СПОРТИВНОГО АЗАРТА УНИЧТОЖАТ И ВСЯ ПЛАНЕТА ПОГРУЗиТСЯ В МРАК.
– Простите меня, папенька, за то, что огорчил вас пуще прежнего, – виновато опустил голову Петруша и шмыгнул носом. – Но я не такой безжалостный, как вы вообразили. И, ежели по сердцу сказать, мне рыбок ДЮЖЕ жаль. В глазах с трудом я сдерживаю слёзы. Позвольте, я опять их в реку отпущу?
– Увы, но уже слишком поздно, – печально чмокнув ртом, ответил отец будущего купца и кивнул головой в сторону ведёрка. – Все кверху пузом плаваютъ.
После чего, он, затушив о ступеньку папиросу, привстал с крылечка и, склонившись над ведром, трагично произнёс: – Гляди, да тут же целая семья. Вот этот самый крупный точно царь реки, – вынув жирного карася из воды, предположил отец Петруши и, положив его на ступеньку, стал поочерёдно вытаскивать из ведра остальных рыб. – Карасиха поменьше – его жена. А эти мелкие – их детки. А вон, гляди, одна ещё живая. На дне ведра. И не карась, а корюшка. Красивая, худая, молодая вертихвостка.
– Это Матильда, – радостно догадался Петруша, опираясь на отцовские ассоциации, в которых он сравнил мёртвых карасей с царской семьёй. – Давай спасём хотя б её?
– Давай, – согласился отец маленького Петруши и одобрительно похлопал сына по плечу. – Беги и выпусти её на волю.
Петруша подхватил ведёрко и, аккуратно держа его перед собой, чтобы не выплеснуть уцелевшую рыбку, ринулся к реке.
Добежав до берега, Петруша медленно опустил ведёрко в воду и, наклонив его, выпустил корюшку на волю.
– Прости меня, рыбка, за моё неразумное покушение на твоейную жизнь, – прошептал вслед уплывающей рыбке Петруша и помахал ей рукой. – Я не хотел табя убивать и просить у табя новое корыто. Я лишь хотел обрадовать папеньку и исправить свою глупую ошибку, коия оказалась вовсе не ошибкой, а хорошим, гуманным поступком. Надеюсь, ты не замёрзнешь в энтой холодной воде и будешь жить долго, до глубокой старости, – искренне пожелал рыбке заботливый мальчик и «поймал» себя на мысли о том, почему в столь жаркий летний солнечный день вода в реке такая холодная?
Ничего не ответила мальчику рыбка, а лишь махнула ему хвостиком на прощание, и вода в реке сразу заледенела, а кусты с травой покрыло белым-белым снегом.
Испугался Петруша и, скукожившись от холода, быстро пошёл в сторону дома по глубоким сугробам, дабы предупредить отца о неожиданно наступившей зиме.
Однако, подойдя к дому, он не обнаружил там ни отца, ни их имения. Вместо усадьбы стоял красивый прозрачный ледяной дворец, а на его крыльце стояла Снежная королева и строго смотрела на напуганного мальчика.
– Так вот это кто воду в реке-истории мутит и на холод мой постоянно жалуется, – громогласно произнесла Снежная королева таким же ледяным, как и дворец, пронизывающим насквозь, голосом, и замахнулась на напуганного мальчика волшебным посохом. – Превратить бы тебя в уродливую сосульку, чтобы ты ворон от моего дворца отпугивал. Или в безносого Снеговика. Чтобы дети тебе в пустую голову морковку втыкали, а взрослые шутники – в пах.
– Пощадите меня, Ваше Величество, – взмолился Петруша и, упав перед Снежной Королевой на колени, прижал окоченевшие ладошки друг к дружке. – Ежели вам нужно ворон отпугивать, я могу энто и так делать, в незамёрзшем состоянии. Окромя того, я из снега умею прочные крепости строить и боевые снежки лепить.
– А зачем мне крепости? – вопросительно изогнула брови Снежная королева. – Мне защищаться не от кого. Это меня все боятся и молятся богу, чтобы я на них не напала.
– Вы, пожалуйста, не серчайте на меня за мою следующую откровенность, но ежели вы дама одинокая и такая злая из-за отсутствия мужского внимания, то я вас могу, как следует, «задобрить», – похвастался своей, недавно приобретённой, способностью Петруша, дабы спасти свою, повисшую на волоске, жизнь.
– А пипиську свою маленькую отморозить не боишься? – захохотала Снежная королева так громко, что с веток деревьев и ёлок осыпался снег.
– Боюсь, – честно признался Петруша и отвёл взгляд в сторону. – Но лучше пусть пиписька превратится в маленькую сосульку, чем я – в большую.
– А откуда такому маленькому мальчику так много известно о пиписьках? – заинтригованно прищурившись, спросила Снежная королева дерзкого мальчугана, с любопытством рассматривая с ног до головы его щуплое тело и междуножную выпуклость в штанах.
– Видите ли, Ваше Величество, с недавних пор я в себе обнаружил неугасаемую способность любить барышень и, соответственно, успел накопить необходимый опыт в сём вопросе, – уверенно объяснил Снежной королеве Петруша, скрыв от неё тайну своей внезапной «молодости».
– Странно, – удивилась Снежная королева и перестала улыбаться. – Выглядишь ты как обыкновенный мальчик, а говоришь складно как взрослый мужик в самом рассвете сил. И скольких, интересно, барышень ты уже успел «отлюбить» за свою жизнь?
– Ну-у, за всю жизнь я и не упомню, – задумавшись, почесал затылок Петруша. – А вот совсем недавно в Санкт-Петербурге, барышень триста «отлюбил», не меньше.
– Триста?! – вновь захохотала Снежная королева и вокруг дворца закружилась весёлая вьюга. – Ну, уж нет! Такого клоуна превращать в ледяное пугало от ворон, это расточительно. Я тебя назначаю придворным шутом! Будешь прислуживать мне и веселить меня по вечерам.
– А по ночам? – похотливо спросил Петруша, нагло пялясь на выпирающую из-под шубы пышную грудь Снежной королевы.
– Погоди, ты хочешь сказать, что не лгал мне и триста барышень Санкт-Петербурга ты правда обесчестил? – настороженно поинтересовалась Снежная королева, плотнее запахивая шубу на груди.
– Триста САМЫХ КРАСИВЫХ барышень, – гордо уточнил Петруша, выставив перед собой указательный палец. – Страшненьких я не трогал.
– Тогда не смей ко мне подходить ближе, чем на шаг, – грозно предупредила опасного гостя Снежная королева и направила на него магический посох. – С таким темпераментом ты можешь растопить моё ледяное, холодное сердце, и я «потеку» как лесной весенний ручеёк. А мне этого, как ты можешь догадаться, совсем не хочется. От любви люди слабеют и становятся уязвимыми. А я не такая. Я безжалостная, равнодушная, лютая и сильная женщина. А потому непобедимая. И вот что я решила… Я посажу тебя в ледяную тюрьму под волшебный секретный замок. Если сможешь выложить из осколков льда слово «ВЕЧНОСТЬ», то дверь отворится, ты вернёшься в свой мир и будешь жить ВЕЧНО. А если не выложишь, то умрёшь.
– А мальчик Кай смог выложить энто слово, али ему Герда помогла сбежать от Вас? – пессимистично спросил у Снежной королевы Петруша, пытаясь прикинуть свои шансы на спасение.
– Не смог. А точнее – не успел. Потому и помер в скором времени, – скорчив скорбную гримасу, ответила Снежная королева и зловеще ухмыльнулась. – Эта влюблённая дурочка Герда воспользовалась моим отсутствием, проникла во дворец, поцеловала Кая, растопила его заледеневшее сердце своей любовью да горячими слезами и увела его к себе домой. Затем они выросли, поженились, погрузились в быт, постепенно их чувства охладели, а позже они и вовсе возненавидели друг друга. В итоге, их увядшая любовь умерла вместе с их молодыми, красивыми телами. Надеюсь, отлюбленные тобой барышни не отыщут мой дворец, ты составишь из льдинок кодовое слово, спасёшься и будешь жить ВЕЧНО.
– Я постараюсь, – пообещал Снежной королеве побледневший от холода мальчик и, прихватив с собой прозрачную шкатулку с волшебными осколками льда, направился в тюремную морозильную камеру.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1950 год
Глава 1. С возвращением!
Выкладывая на полу тюремной морозильной камеры из осколков льда слово «ВЕЧНОСТЬ», маленький Петруша временами отчаивался и нервно сметал осколки рукой в сторону. Ведь количество осколков было ограниченное, и ему их вечно не хватало то на одну букву, то на другую. Единственным, кто поддерживал хныкающего от обиды мальчика в моменты этих психических срывов, был седовласый стражник, который не отходил от камеры ни на шаг, без устали заряжал Петрушу необоснованным оптимизмом и, как попугай, твердил ему одно и то же: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!»
Возможно, физически хилый подросток с неустойчивой психикой сдался бы после первой же неудачи и, забившись в уголок камеры, тихонечко бы принял смерть от переохлаждения. Но приятное ощущение внутреннего тепла, которое он испытывал во время составления этого слова, толкало его на очередную попытку, и он начинал всё сначала.
Однажды, потерпев своё сорок девятое фиаско, Петруша со злостью разбросал по камере непослушные осколки льда и громко зарыдал.
Услышав из-за прозрачной непробиваемой ледяной двери традиционные слова утешения: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!», Петруша перестал рыдать, стёр слёзы с лица, подошёл к двери и в хамоватой манере выкрикнул стражнику:
– Ежели ты так хочешь, чтоб я спасся, то тогда отвори дверь и выпусти меня из сей ледяной тюрьмы.
– Со своей стороны я сделал всё, чтобы тебя спасти. И теперь всё зависит только от тебя, – прислонившись лицом к прозрачной ледяной двери, произнёс седовласый стражник и, добродушно улыбнувшись, повторил: – Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!
От досады мальчик врезал кулаком по ледяной толще двери и, зарычав, словно разъярённый лев, бросился собирать осколки.
Натренированными движениями он быстро выложил пять первых букв «В», «Е», «Ч», «Н», «О» нужного слова и почувствовал лёгкое головокружение. Испугавшись, что он умирает от того, что не уложился в отведённое ему на решение головоломки время, Петруша решил во что бы то ни стало завершить последнюю в своей жизни попытку и, собрав всю волю в кулак, выложить оставшиеся буквы. Сквозь помутневший взгляд он успел сложить букву «С» и взяться за букву «Т», но в его глазах всё стемнело и, как в кино, стали сменять друг друга самые яркие моменты из детства и, что самое интересное, вперемешку с фрагментами из взрослой жизни.
– Он смог! Он выкарабкался! – эхом прозвучал в голове Петруши радостный голос седовласого стражника.
Петруша с трудом поднял тяжёлые веки и увидел перед собой счастливое лицо улыбающегося стражника.
– Я сумел скласть слово и отворить дверь? – затаив дыхание, спросил у стражника Петруша, не веря в чудесное спасение.
– Это не важно, что вы смогли сделать во сне. Главное, что вы смогли пробудиться от него, – плача от счастья, произнёс стражник и погладил трясущейся от волнения рукой Петрушу по голове, словно собственного сына.
– Это фантастика, профессор! Вы совершили невозможное! – воскликнуло, выглянувшее из-за «стражника» лицо молодого человека в белом колпаке. – Поздравляю вас, Елисей Афанасьевич.
– ЕЛИСЕЙ АФАНАСЬЕВИЧ? – прошептал Петруша, вытаращив от удивления глаза.
– Да, Пётр Кондратьевич, это я. С возвращением вас! – торжественно поздравил своего пациента седовласый профессор и, закрыв лицо руками, сквозь слёзы заскулил: – Он меня помнит! Он меня узнал!
– Обождите… Сколь же лет я почивать изволил, коль вы седы ужо всей головою? – оглядываясь по сторонам, возбуждённо спросил у профессора Пётр Кондратьевич и попытался привстать на кровати, но его непослушное тело лежало неподвижно и кололо во всех местах тысячами невидимых иголок.
– Пятьдесят годков, – ностальгически качая головой, ответил Елисей Афанасьевич скрипучим голосом, вытирая с лица слёзы. – Практически день в день! Но вы не нервничайте и подняться не пытайтесь. Вам постепенно нужно выходить из сна. К тому же курс лечения холеры ещё не закончен.
– Да-да, ведь я же был смертельно болен. И счёт шёл на часы, – встревожено затараторил Пётр Кондратьевич, дёргаясь всем телом.
– Сейчас вам опасаться нечего, – успокоил больного Елисей Афанасьевич, легонько прижав тело бывшего купца к кровати. – Как я и обещал вам пятьдесят лет назад, наукой был придуман антибиотик, легко способный устранить столь страшный ранее недуг. Мы вас прокалывать им стали, как только разморозили ваш организм.
– Неужто, я спасён? – спросил Пётр Кондратьевич, с надеждой взирая в глаза профессора.
Елисей Афанасьевич утвердительно кивнул головой.
– Чудеса-а-а! – с облегчение выдохнул Пётр Кондратьевич и с восхищением добавил: – Так, значится, стоила тех свеч игра, в какУ вы мной сыграли. А как давно «растаял» я?
– Пять дней назад, – как бы, между прочим, по-деловому, ответил Елисей Афанасьевич, одновременно обращаясь к своему ассистенту: – Ванечка, беги в НКВД и сообщи о нашем успехе, а заодно похлопочи о новых документах для нашего пациента. И вообще, получи от них весь перечень ценных указаний о том, как нам дальше действовать.
– Хорошо, товарищ профессор. Я мигом, – послушно кивнул головой молодой человек и, скидывая с себя на ходу белый колпак с медицинским халатом, выбежал из секретной лаборатории.
– Мы подключили вас к шведскому аппарату искусственного вентилирования лёгких, – вернул своё внимание к пациенту Елисей Афанасьевич, меняя бутылёк на капельнице. – Вы пролежали в коме четыре дня, а с ночи стали самостоятельно дышать, чем привели нас всех в неописуемый восторг.
– Вы меня били, чтоб я пробудился? – кряхтя, спросил у профессора Пётр Кондратьевич и болезненно поморщился.
– Побойтесь бога. Конечно, нет, – усмехнулся Елисей Афанасьевич, присаживаясь на табурет возле кровати больного.
– А почему у меня все внутренние органы болят так, будто бы по ним пинали слоны своимя толстенными ногами?
– А чего вы хотели? Ваши внутренние органы пролежали в замороженном состоянии пятьдесят лет и ещё не начали пока нормально функционировать, – эмоционально объяснил Елисей Афанасьевич капризному пациенту причину столь некомфортного его физического состояния и широко развёл руки в стороны.
– А вы точно тот самый Елисей Афанасьевич али просто выдаёте себя за него? – подозрительно прищурившись, спросил профессора Пётр Кондратьевич и «впился» в него пытливым взглядом.
– Да я это, – обиженно пробубнил Елисей Афанасьевич и с досадой посмотрел на неблагодарного человека, которому он посвятил пятьдесят лет своей жизни.
– А где же в таком случае ваша приставочка «С», которую-С вы вставляли-С почти опосля кажного слова-С? – привёл Пётр Кондратьевич неопровержимые доказательства, дающие ему право сомневаться в искренности собеседника.
– Сейчас время не то и по-буржуйски больше никто не изъясняется, – продолжая дуться, ответил Елисей Афанасьевич, отвернув голову.
– ТодЫ ответьте мне быстро, не думая, сколь вам в данный момент лет?
– Семьдесят два, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, не поворачивая головы.
– Простите меня, ради бога, голубчик, за то, что усомнился в вас, – скорчив виноватую гримасу, жалобно извинился перед профессором Пётр Кондратьевич. – Уж больно непривычно вы говорили, и слова из ваших уст вылетали странные: «товарищ», «НКВД». Вдобавок, за вами на стене висит портрет Ленина и какого-то композитора, али учёного…
– Это не композитор и не учёный, – испуганно прошипел побледневший профессор и строго погрозил больному указательным пальцем. – Это товарищ Сталин! Наш великий вождь! Кстати, бога у нас тоже нет. Советский народ не верит во всю эту поповскую чепуху, а верит только в Коммунистическую партию. Поэтому простить вас РАДИ БОГА я не смогу. А вот простить ради нашего с вами общего светлого будущего, постараюсь.
Пётр Кондратьевич от услышанного открыл рот, а простынь в районе паха стала быстро намокать.
Заметив, что пациент обоссался, Елисей Афанасьевич вскочил с табуретки и, расстроено всплеснув руками, принялся менять больному пелёнку и простынь.
– Что вы несёте?! Какой ВОЖДЬ?! Вы что, индейцы? – возмущённо вопрошал профессора Пётр Кондратьевич, переварачиваемый Елисеем Афанасьевичем с бока на бок. – А где же царь, Николай II?
– Я вам скажу, но если вы мне пообещаете, что не обосрётесь после этого, – запыхавшимся голосом поставил перед пациентом обязательное условие профессор, подсовывая под больного чистую пелёнку.
– Я не могу вам обещать сего, поскольку я пока не в состоянии контролировать свойный организм, но молю вас, соблаговолите объяснить. Иначе я точно обосрусь от неведения, – стоял на своём Пётр Кондратьевич, предчувствуя что-то нехорошее.
– Ну, ладно, – нехотя согласился Елисей Афанасьевич, укрыв бывшего купца свежей простынкой. – В конце концов, вы же должны когда-то узнать, в какой стране вы проснулись? Но начну я издалека. Помните, перед тем как уснуть, вы мне рассказывали новости?
– Припоминаю, – пару секунд поморщив лоб, подтвердил правоту слов профессора Пётр Кондратьевич.
– А помните, среди массы интересных новостей, вы мне сообщили ещё и новость о том, что Ленин отбыл в Швейцарию? – шёпотом, еле слышно спросил Елисей Афанасьевич.
– Ясно помню, – радостно подтвердил Пётр Кондратьевич, широко улыбнувшись. – Вы тодА ашо выразили своё пожелание словами: «БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ТАМ-С И ОСТАНУТСЯ. ПОТРЯСЕНИЯ НАМ НИ К ЧЕМУ-С».
– А вот это навсегда забудьте, – захрипел побелевший от страха Елисей Афанасьевич, озираясь по сторонам и, убедившись в том, что их никто не подслушивает, вполголоса добавил: – Не остался Ильич в Швейцарии. Вернулся, совершил революцию, сверг царя и отдал власть Советам, которых героически и возглавил. А царя Николая II с семьёй сослал в Екатеринбург, где их всех и расстреляли.
– Всю семью?! С супругой и с детями? – ахнул Пётр Кондратьевич, мысленно прикрыв рот рукой, так как физически он этого сделать не мог и его ослабевшие руки беспомощно лежали вдоль его обессиленного тела.
– Угу, – трагично кивнул головой Елисей Афанасьевич.
– Что же я наделал, – виновато поморщился Пётр Кондратьевич и стал истерично биться головой о подушку. – Энто ведь я их убил! Во сне, пока почивал.
– Ещё один самозванец, – утомлённо закатил кверху глаза профессор, поправляя на пациенте перепутавшиеся во время возни с простынями прозрачные трубочки капельной системы и контакты измерительных приборов физического контроля. – Все норовят урвать себе кусочек славы. Однако всем известно достоверно, что расстрелял их верный сын революции товарищ Юровский, а не вы, и не те многочисленные лже-герои, утверждающие о том, что это именно они застрелили царя.
– Да поймите же вы! – раздражённо повысил голос на профессора Пётр Кондратьевич. – Ежели бы я не выудил из реки тех карасиков, то они были б нынче живы!
Услышав странные подробности признания, Елисей Афанасьевич «застыл» на месте и, оставив в покое трубочки капельной системы, настороженно взглянул на мнимого «цареубийцу».
– Эх, говорил же я Николаю отречься от престола и посвятить своёйную жизнь творчеству… Почему он не прислушался к моёму совету? – продолжал стенания Пётр Кондратьевич, извиваясь на постели, словно лопатой разрубленный напополам дождевой червь.
– Вы свои бредовые фантазии бросьте, – порекомендовал больному Елисей Афанасьевич, приложив ладошку к его лбу. – А то вас от нас в психиатрическую клинику переведут и все мои пятидесятилетние труды пойдут «коту под хвост».
– Да сие вовсе не бред! Мне энто и впрямь снилось. Вот табе крест! – доказывал свою правоту Пётр Кондратьевич, брызгая слюной и, слегка подёргивая рукой, пытаясь перекреститься.
– Пусть так, – согласился с пациентом профессор, чтобы его успокоить. – Но это же всё было у вас во сне, а не наяву.
– Да, но… – хотел было что-то возразить профессору Пётр Кондратьевич, однако Елисей Афанасьевич его строго прервал и погрозил ему пальцем. – Никаких «но». Во сне человек может творить невесть что. Но это не означает, что наяву он за это должен понести наказание. Вот мне вчера ночью приснилось, будто я глушил гранатами на Чёрном море рыбу и случайно потопил подводную лодку. Так мне что теперь под арест идти и ждать расстрела?
– Согласен, – признал несостоятельность своей вины Пётр Кондратьевич, вспомнив о тех трёх сотнях изнасилованных им во сне барышень Санкт-Петербурга. – А что есчё произошло в России за энти полсотни лет?
– В СССР, – поправил вернувшегося в современную жизнь пациента профессор. – Сейчас наша страна называется Союз Советских Социалистических Республик. А ваш родной город Санкт-Петербург переименовали в Ленинград. Буржуев всех перебили, а кого не успели, те за границу сбежали. Кулаков – раскулачили. А добро их и богатства несметные поделили среди бедных. Потому и не стало больше в нашей стране ни бедных, ни богатых. Все теперь друг другу РАВНЫ.
– И м-меня т-тоже раск-к-кулачили? – побелев от страха, заикаясь, промямлил пересохшим ртом Пётр Кондратьевич, с ужасом представив, как его вещи и вещи его супруги, примеряя, поровну делят между собой бедные голодранцы.
– И вас, – не стал увиливать от ответа Елисей Афанасьевич и, устало вздохнув, пошёл заранее готовить чистые простыни. – Но вы не переживайте. Ваша супруга успела выполнить вашу последнюю волю и полностью оплатила ваше содержание у нас. А после революции нашу секретную лабораторию взял на содержание трудовой народ, и мы перешли на государственное обеспечение. Так что теперь мы ни в чём не нуждаемся.