Мамонт
– В это, послевоенное время, я мог заварить вам морковный чай, чагу, лавровый лист или крапиву. А вот китайский чай вам, вероятно, смогут заварить в Китае. Но это, ведь, по вашему мнению, не проблема в нынешнем 1950-м году? – издевательским тоном спародировал пациента профессор с серьёзным выражением лица. – Сядете сейчас на «ковёр-самолёт» и сгоняете в Шанхай за чаем. А вот я вам в этом деле не помощник. Мне проще достать из шляпы живого кролика, чем достать в послевоенном Якутске настоящий китайский чай. Так что не обессудьте.
Наблюдая за тем, с каким удовольствием Елисей Афанасьевич пьёт эту «бурду», Пётр Кондратьевич понял, что тот не блефует, и налитый им в его кружку «иван-чай» является лучшим из перечисленных профессором альтернативных чаёв этого времени.
Тяжело вздохнув, бывший купец обречённо взял с тумбочки кружку и, мысленно представив, что в ней налит ароматный грузинский чай с Батумских плантаций купца Попова, зажав пальцами нос, морщась, опустошил до дна алюминиевую ёмкость.
– Вот и молодец, – похвалил привередливого пациента профессор и одобрительно похлопал того по вытянутой на кровати ноге. – Постепенно привыкнете к его терпкому вкусу, и вам будет казаться, что это самый лучший китайский чай. Только местный…
– Я не хочу привыкать и представлять. Я хочу натуральный китайский чай, – хныкал Пётр Кондратьевич, кривя лицо.
– Тогда, прошу на «ковёр-самолёт», – строго порекомендовал Елисей Афанасьевич и, поставив свой чай на прикроватную тумбочку бывшего купца, бескомпромиссно указал рукой на дверь.
– А вы дерзок, профессор, – перестав хныкать, удивлённо и в то же время немного обиженно отметил Пётр Кондратьевич отсутствие у взбалмошного учёного элементарного чувства такта, гостеприимства и сочувствия к хворому человеку. – У меня ашо иней в паху и в подмышках не сошёл, а вы меня уж за дверь гоните…
– Да не гоню я вас, – отмахнулся от глупого пациента рукой Елисей Афанасьевич. – Но и вы перестаньте капризничать. Я понимаю, что вы только что заново родились, но нянчиться с вами, как с новорождённым, мне некогда. Так что вы уж давайте поскорее адаптируйтесь к данной реальности.
– А как тут быстро адаптируешься? – начал оправдываться Пётр Кондратьевич, размахивая пустой кружкой. – Я вон хлебнул вашего чайку, так у меня и аппетит враз улетучился. Представляю, какая у вас на вкус еда, коли вы чай такой пьёте.
– А вы зря горюнитесь, – уверенно заявил профессор, вынимая кружку из рук раздражённого пациента и ставя её на небольшой обеденный столик возле кровати. – Вам обычной еды ещё минимум неделю не видать. А за это время вы так проголодаетесь, что вам чёрствая горбушка хлеба будет казаться медовым пряником.
– Как неделю? – воскликнул Пётр Кондратьевич, и его глаза растерянно забегали по сторонам. – А чем я буду питаться?
– Попрошу что-нибудь у коллег из Академии Наук, – быстро нашёл выход из сложившейся ситуации Елисей Афанасьевич, не видя в этом больших проблем. – Они сейчас по заданию партии активно разрабатывают желеобразную еду для будущих космонавтов. Может, чем и поделятся. А пока буду пережёвывать вам еду со своим ассистентом, по очереди. Другого выхода нет. Ничего не поделаешь.
– Фу, я не буду есть жёванное! – фыркнул Пётр Кондратьевич и так сильно сморщил лицо, что оно уменьшилось вдвое.
– Да шучу я, – громко захохотал Елисей Афанасьевич. – Будете кушать первое время куриные бульончики, жиденькие кашки, свежевыжатые соки, фруктовое детское пюре. А там видно будет.
– Вы меня напугали, а я, дурак, поверил, и про еду, и про будущих космонавтов, – честно признался Пётр Кондратьевич, коря себя за свою излишнюю доверчивость.
– Позвольте, но про космос я вам не лгал, – перестав смеяться, опроверг предъявленные ему обвинения профессор. – Моим коллегам из Академии Наук действительно поручили разработать космическую еду.
– Для кого? – усмехнулся Пётр Кондратьевич, представив чёрную, бездонную, пустынную космическую бездну.
– Пока для собак. А потом, если собаки нормально слетают к звёздам, то и для людей начнут готовить, – воодушевлённо произнёс Елисей Афанасьевич, мечтательно взирая на космос сквозь потолок.
– Собаки полетят к звёздам? На чём? На метле Бабы-Яги? – издевательским тоном спросил Пётр Кондратьевич, с трудом сдерживая в себе истерический смех.
– На ракете, – с тем же непоколебимым спокойствием ответил профессор и сложил руки конусом, изображая «нос» ракеты.
– А энто ашо что за хреновина? – раздражённо поинтересовался у учёного-шутника Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что тот его разыгрывает.
– Хм, как бы вам это попроще объяснить, – задумчиво прокряхтел Елисей Афанасьевич, почёсывая подбородок и через полминуты изрёк: – Это как бы такой огромный снаряд, в который целиком помещается собака, – привёл удачную, на его взгляд, аналогию профессор и, довольный собой, продолжил объяснения: – Затем этим снарядом «выстрелят» из огромной пушки в небо, и собака улетит в космос.
– А с чего вы взяли, что сия псина непременно улетит в космос, а не упадёт через пару вёрст на землю и не разорвётся, как обыкновенный снаряд? – привёл вполне логичный аргумент Пётр Кондратьевич, стараясь изо всех сил уличить во лжи пожилого фантазёра.
– По мнению учёных, выпущенный из мощной пушки снаряд улетит так высоко, что преодолеет земное притяжение, и собака, теоретически, окажется в невесомости, – свалил всё на учёных Елисей Афанасьевич, не желая становиться тем отвечающим за всё «козлом отпущения».
– Теоретически? – с сарказмом переспросил Пётр Кондратьевич, ликуя в глубине души от того, что не зря сомневался в правоте слов собеседника. – То бишь практически пока в Советском Союзе собаки космонавтами не работають?
– Может, уже и работают, но по секретным соображениям эту информацию держат в тайне, – не сдавался профессор, самоотверженно защищая репутацию советских учёных.
– А ваши коллеги из Академии Наук вам на ушко не шептали об энтом? – подмигнув, заговорщицки спросил у Елисея Афанасьевича окрылённый скептик, победно улыбаясь.
– Нет, что вы, – испуганно запричитал профессор, озираясь на висевшие за ним на стене портреты Ленина и Сталина. – Нам строжайше запрещено делиться друг с другом результатами своих исследований. Я им не рассказываю о вас, а они мне не говорят о своих собаках. Однако в научных кругах поговаривают о том, что американцы пробовали запускать в космос обезьяну.
– Ну, та хоть на человека похожа, – одобрил выбор американцев Пётр Кондратьевич, постепенно привыкая к мысли о том, что космос перестаёт быть фантастикой. – А вот собаку запускать в небо, я считаю глупо. Чем она в ракете будет на всякие кнопочки нажимать и механизмы в действие приводить? У неё пальцев-то нет. К тому же обезьяну не жалко, ежели она разорвётся вместе со снарядом. Обезьяна дикое, эгоистичное существо. А вот собака – ДРУГ человека. Как можно так рисковать другом?
– Не спрашивайте меня больше ни о чём, – строго приказал Елисей Афанасьевич, видя, как состояние пациента на глазах ухудшается. – Вы сильно утомлены. Видимо, ваша психика плохо справляется с таким количеством шокирующей информации, и вам лучше знакомиться с новыми реалиями небольшими «порциями». Поэтому предлагаю прерваться. Мне пора бы делами заняться, а вам – отоспаться.
– Не хочу я спать! – взбунтовался Пётр Кондратьевич и ударил кулаком по постели. – Я пятьдесят лет спал и теперича хочу как можно дольше бодрствовать.
– Тогда позвольте хоть немного привести вас в чувство, – обеспокоенно предложил профессор и, смочив марлевую салфетку прозрачной жидкостью из пузырька, протянул её пациенту. – Вот, нюхните нашатыря.
Пётр Кондратьевич, взяв из рук профессора салфетку, поднёс её к носу и несколько раз вдохнул.
– Так энто же не нашатырь, – подозрительно взирая на салфетку, вяло промямлил недовольный пациент, закатывая к небу глаза.
– Это диэтиловый эфир. Проще говоря: снотворное, – коварно признался Елисей Афанасьевич и, аккуратно вынув салфетку из ослабшей руки крепко заснувшего Пётра Кондратьевича, выбросил её в мусорное ведро.
Глава 2. Прошлое, настоящее или будущее?
Когда Пётр Кондратьевич вновь открыл глаза, перед ним сидел якутский лекарь Поликарп Матвеевич в своём дурацком пенсне и «зализанной» набок чёлкой.
– Хвала Господу, что вы изволили почивать всего четверть часа, – с облегчением выдохнул якутский лекарь и, переведя взгляд к небу, перекрестился. – Вы, Ваше степенство, от моего нудного лекарского жаргону, видать, притомились и прикорнули, а я вас будить не отважился. А ведь я до сей поры не окончил со своими медицинскими наставлениями. Так вот, растворите этот порошок в крынке с водой и пейте как можно чаще. Али рассолу огуречного раздобудьте. Он дюже ладно хмель из организма прогоняет.
– Что вы мне голову морочите! Какой хмель? – возмущённо выкрикнул в лицо лекаря Пётр Кондратьевич и укоризненно прищурился. – Думаете, я не ведаю, что у меня холера?
– Господь с вами! – отпрянул от больного Поликарп Матвеевич и испуганно трижды перекрестился. – Чего вы такое на себя наговариваете? Вы давеча с купцом местным весьма бурно отужинали. Скушали два литру самогону отборного и занемогли на утро. Вот за мной трактирщик и послал, дабы я не позволил Вашему благородию в его гостином дворе окочуриться.
– Вот, вот! Эта местная погань купеческая меня и заразила холерою, подмешав мне в бокал эти смертельные бациллы, – грозя кулаком, прошипел Пётр Кондратьевич, стиснув зубы.
– Зря вы, Ваша милость, благородного человека оговариваете, – заступился за местное купечество встревоженный лекарь. – Даже ежели наяву вообразить такое гнусное коварство, то то количество спиртного, коие вы употребили, давно поубивало бы все холерные бациллы и все виды существующих в природе микробов. У Вашего степенства обыкновенное ПОХМЕЛЬЕ-c.
– Обыкновенное похмелье? – быстро сменив гнев на милость, вопросительно повторил за лекарем помиловавшую его фразу ошеломлённый купец, считавший себя приговорённым неизлечимой болезнью к смерти и, увидев в конце тёмного «тоннеля» брезжащий свет слабой надежды на то, что произошедшее с ним «путешествие во времени» было всего лишь его пьяной фантазией, с опаской поинтересовался: – А вы не лжёте? Заклинаю вас, поведайте мне правду. Я не умру?
– Ну, ежели испьёте порошок, который я вам прописал, и раздобудете огуречного рассолу, то не умрёте. Готов поклясться на кресте, – уверенно пообещал Поликарп Матвеевич и, расстёгнув на груди пуговицы, в доказательство своих слов, вынул из-под одежды нательный крестик.
– Слава тебе, ГОСПОДИ! – зарыдал от счастья купец, смахивая капающие с лица слёзы. – А мне за энти четверть часа такие страхи понапреснились, что я чуть в штаны не наложил и сединою не покрылси, – начал жаловаться лекарю Пётр Кондратьевич, «захлёбываясь» от переполняющих его радостных эмоций. – Вы тока вообразите себе! Мне приснилось, будто вы сюды священника прислали, чтоб мне исповедаться перед смертью. А он, в свою очередь, учёного привёл, коий заморозил меня в льдине аж на долгих пятьдесят годков. По истечению оных я с удивлением прознал, что за то время расстреляли всю царскую семью, разбили немцев, выиграли войну, американцы бомбой уничтожили в Японии цельный город, а в космос думаютъ отправить на ракете собаку…
– А «белочек» в вашем сне вы не встречали? – настороженно поинтересовался лекарь, нахмурив брови.
– Да вы во мне, врачеватель скудоумный, не белую ли горячку узрели? – обиженно предположил Пётр Кондратьевич, всплеснув руками. – Я с вами снами своимя откровенно делюся, а вы на них сквозь своённый пристрастный микроскоп глядите и норовите отыскать там признаки умственного помешательства?
– А что ещё я должён разглядеть, коли вы бред такой несёте? – начал оправдываться Поликарп Матвеевич, не желая ссориться с состоятельным пациентом. – Судите сами: КТО может расстрелять царя и всю евонную семью? КАК с пушки стрельнутый в Америке снаряд смогёт долететь до берегов Японии и рухнув прямо в аккурат на город, а не в лес и не в океян? Да ашо и разрушить его весь, до основания? Не говоря о полетевшей к звёздам псине…
– Но я не псих, – дёргая на груди пижаму, утверждал Пётр Кондратьевич, желая доказать свою адекватность.
– Тогда позвольте вас проверить? Дабы убедиться, так сказать, в вашем психическом здоровье, – задумчиво предложил возбуждённому купцу лекарь, хитро прищурившись.
– Валяйте, – с готовностью согласился Пётр Кондратьевич и, сложив руки на груди, облокотился на спинку кровати.
– Но вы обязаны всё честно говорить об том, что будете вы видеть или слышать, – заранее предупредил нетерпеливого пациента Поликарп Матвеевич, прежде чем начать проверку.
– Пусть молния меня ударит в башку али супруга мне рога наставит, коли солгу, – поклялся Пётр Кондратьевич, не сомневаясь в своей правдивости.
– Ну, что ж, тогда утихомирьте свою спесь, глаза закройте, замолчите, – настойчиво потребовал от пациента лекарь гипнотическим голосом.
Пётр Кондратьевич послушно и добросовестно выполнил все распоряжения доктора и стал ждать следующих указаний.
Поликарп Матвеевич, выдержав необходимую паузу для того, чтобы пациент погрузился в нужное психическое состояние, магически прошептал: – Скажите честно: чьи слышите сейчас вы голоса?
Пётр Кондратьевич собрался было сообщить неверующему докторишке о том, что никакие голоса он, естественно, не слышит, как откуда-то издалека, с эхом, до него стал доноситься приятный женский голос:
– Вы слышите меня, Пётр Кондратьевич?
– Да, – не открывая глаз, обречённо произнёс вслух расстроенный купец и, признав правоту лекаря, с прискорбием смирился с тем, что он псих.
– Он просыпается! – радостно воскликнул тот же приятный женский голос, но теперь уже без эха.
Пётр Кондратьевич, вздрогнув от громкого возгласа, резко открыл глаза и, увидев перед собой не противного лекаря, а очаровательного светловолосого ангела с голубыми, как небо, глазами, обрадованно, но в то же время с печалью, спросил:
– Я в раю? Лекарь наврал мне про похмелье, и я всё-таки умер от холеры?
– Нет, вы в Якутске. В секретной лаборатории, – ласково напомнил «ангел» и, отвернув на миг очаровательную головку от забывчивого пациента, выкрикнул: – Профессор, он проснулся!
– Бегу, бегу, – донёсся из кухни знакомый, что-то жующий голос, и послышались торопливые, приближающиеся к кровати шаги.
– Да что же энто такое?! – отчаянно завопил Пётр Кондратьевич и, зарыдав, стал на кровати биться в истерике всем телом. – Кто мне, наконец, ответит?!
– Тише, тише, тише, – зашептал подбежавший к кровати Елисей Афанасьевич, пытаясь утихомирить пришедшего в себя пациента. – Я вам отвечу на все ваши вопросы. Что вы желаете знать?
– Я хочу знать: сплю я в сей момент али бодрствую? Что является сном, а что явью? И кто меня, в конце концов, лечит: вы али Поликарп Матвеевич? – выпалил как из пулемёта Пётр Кондратьевич и, пыхтя от возмущения как раскалившийся докрасна самовар, требовательно уставился на Елисея Афанасьевича.
– Поликарп Матвеевич? – повторил знакомое имя профессор и на секунду задумался. – А-а-а, это якутский лекарь, – припомнив, закачал головой Елисей Афанасьевич и, сочувствующе чмокнув ртом, с прискорбием сообщил: – Он погиб в конце 1941 года под Москвой, на войне, выполняя свой врачебный долг.
– Как погиб? – недоумевая, пожал плечами Пётр Кондратьевич, продолжая пребывать на границе между сном и реальностью. – Я тока что с ним беседовал.
– Вы говорили с ним во сне и, поди, ещё в 1900-м году, – догадался Елисей Афанасьевич, иронично улыбаясь.
– А может, энто ВЫ мне снитесь, а не он, – дерзко фыркнул Пётр Кондратьевич и, не видя перед собой опровержимых фактов обратного, вопросительно развёл руки в стороны. – И коли я теперь говорю с вами, а не с ним, то заклинаю ВАС представить мне объективные доказательства того, где я сейчас, всё-таки, нахожусь – в прошлом, будущем али в настоящем времени?
– А как я могу вам доказать то, что вы сейчас находитесь в 1950-м году, коли вы считаете меня несуществующим мифическим персонажем вашего сна? – пожал плечами профессор, пустившись в философские рассуждения. – Я вам буду утверждать то, что существую наяву именно я. А потом к вам явится Поликарп Матвеевич и будет доказывать вам с пеной у рта, что я – это продукт вашего пьяного воображения.
– А откель вы знаете про моё похмелье, выдуманное якутским лекарем в моём сне? Я вам про него не сказывал, – насторожился Пётр Кондратьевич, «сверля» профессора пытливым взглядом.
– Ну, во-первых, это самая распространённая причина возникающих у человека видений, – спокойно привёл обоснованный аргумент опытный учёный и указал рукой на стоявшего рядом «ангела» в белоснежном медицинском халате. – А во-вторых, вы так громко «исповедовались» нашей медсестре Машеньке, что это мог услышать не только я, но и мой ассистент Ванечка, собирающий за окном на улице снег.
– А на кой он собирает на улице снег? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, всё больше убеждаясь в том, что его окружают не реальные люди, а снившиеся ему в данный момент мифические существа.
– Мне в лаборатории нужна чистая вода, а не водопроводная, – строго объяснил Елисей Афанасьевич и легонько похлопал рукой по правому боку любознательного пациента. – Если бы я напоил вас чаем, заваренным в водопроводной воде, то ваша недавно размороженная печень была бы уже мертва. К тому же, всем известно, что талая вода является ещё и ОЧЕНЬ полезной.
– Но всё же, профессор. Как мне понять: когда я сплю, а когда бодрствую? – продолжал настырно требовать от учёного действенный способ определения своего физического состояния Пётр Кондратьевич, искоса поглядывая за спину медсестры Машеньки, пытаясь увидеть там такие же белые, как и её халат, ангельские крылья. – Может, мне кажный раз щипать себя? Хотя, мне сие вряд ли поможет. Ведь, теоретически, я и во сне могу ощутить боль от щипания…
– Честно говоря, в научных и в религиозных кругах есть, как ни странно, единое очень интересное и смелое мнение о том, что человек вообще никогда не спит. А точнее, не спит его душа… Тело – спит, а душа – нет, – нехотя признался Елисей Афанасьевич, «сгорая» со стыда от того, что он это говорит вслух, да ещё и при медсестре-комсомолке. – Мол, существуют параллельные миры, и человеческая душа во снах перемещается по этим мирам. А потом, выбрав наиболее подходящий для себя мир, остаётся в нём жить навечно. Соответственно, другие миры она покидает, как и свою плоть, в которой она временно пребывала. Но мне, как советскому учёному и атеисту, верить в этот бред не положено.
– Постойте, постойте, профессор, – оживился Пётр Кондратьевич, и его глаза азартно заблестели. – Я понимаю, что вам, как советскому учёному и атеисту, верить в сей бред не положено, но говорить-то вы о нём могёте? Заклинаю вас. Объясните поподробнее смысл сего «смелого мнения». Ради мовО психического спокойствия. Вы же не хотите, чтоб я сошёл с ума и испортил сим недугом ваш научный эксперимент?
– Да тут, особо, и рассказывать-то нечего, – хмыкнул Елисей Афанасьевич, показывая тем самым медсестре, что не относится к этой информации всерьёз, но рисковать своим научным экспериментом ему не очень бы хотелось. – Некоторые глупцы утверждают, что человек одновременно живёт в нескольких параллельных мирах и во снах перемещается то в один, то в другой мир. Вы же слыхали такое выражение: «Душа мечется»?
Пётр Кондратьевич утвердительно кивнул головой.
Профессор, убедившись в том, что его внимательно слушают, продолжил объяснения:
– Так вот эта душа будто бы мечется, мечется, а потом решает для себя, в каком мире ей лучше жить, и переходит в него навсегда, а более ненужное ей физическое тело – покидает. Точно так же, как человек покидает поезд, на котором он доехал до пункта своего назначения. Всё. Он в месте своего вечного пристанища, и никуда ему больше «ехать» не нужно. Скорбящие родственники рыдают над этим, оставленным душою, бездыханным телом, этим пустым и ненужным «поездом». Они рыдают над телом своего близкого человека в том мире, в котором душа его оставила, и не подозревают, что в то же самое время душа этого человека резвится и веселится в том самом месте, где она ранее была счастлива, и в окружении тех близких и родственных душ, которые были с нею в это счастливое время. Это, кстати, может быть и её детство, или юношество, или взрослая жизнь. И что самое главное, душа теперь, наконец-то, может стать тем, кем и мечтала: «музыкантом», «садоводом», «артистом» или «художником», а не «пьющим грузчиком», «больной уборщицей» и страдающим от боли «инвалидом».
Как только профессор закончил свою мысль, Пётр Кондратьевич блаженно выдохнул и, пребывая в полной эйфории, восторженно воскликнул:
– БРАВО! Энто самое мудрое и великолепное МНЕНИЕ, коие я когда-либо слыхал в своей жизни. Боже мой, как жаль, что вам нельзя в него верить.
– А вам, батенька, нельзя его за мной повторять, – строго-настрого запретил оттаявшему христианину убеждённый атеист и официально предупредил: – В СССР недавно вновь ввели смертную казнь, и я не хочу, чтобы вас или меня расстреляли за антисоветскую пропаганду.
– А что в энтом прекрасном мнении антисоветского? – искренне удивился Пётр Кондратьевич, одновременно обращаясь и к медсестре, и к профессору.
– Каждый советский человек знает, что Бога нет, и жизни после смерти тоже нет, как и души, – улыбнувшись, пролепетала медсестра Машенька, изо всех сил стараясь поддержать профессора.
Елисей Афанасьевич кивком головы поблагодарил заботливую помощницу и, вернув своё внимание пациенту, бескомпромиссно добавил:
– А кто считает по-другому, тот является врагом коммунистической партии и антисоветчиком, бросающим тень на СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ нашего Государства.
– Ну, хорошо. Чтоб никого не расстреляли, будем считать версию с параллельными мирами – глупым вымыслом. Этаким литературным жанром, именуемым, к примеру, СОВРЕМЕННОЙ ФАНТАСТИКОЙ, – сглаживая острые углы, предложил Пётр Кондратьевич, делая, таким образом, «опасную» тему для разговора совершенно «безопасной». – А теперича позвольте мне встать на место автора сего увлекательного «произведения» и попытаться досочинить начатую им сказочку?
Профессор с медсестрой, словно советуясь друг с другом, молча переглянулись и, не увидев в этом ничего крамольного, согласно кивнули головами, дабы не нервировать лишний раз особенного пациента.
Получив разрешение, Пётр Кондратьевич принялся радостно раскачиваться на панцирной сетке своей кровати и, плавно размахивая руками в воздухе, имитируя перелистывание невидимых страниц книги, начал фантазировать:
– Ежели вообразить, что герой сего вымышленного «произведения», то бишь – я, сейчас находится в том же мире, что и Вы с Машенькой, – обратился к Елисею Афанасьевичу новоявленный «сказочник», поочередно указав пальцем на профессора и стоявшую рядом с ним медсестру. – То якутский лекарь, Поликарп Матвеевич, сейчас мёртв, так как погиб на войне в конце 1941 года. Так?
– Так, – уверенно подтвердил Елисей Афанасьевич достоверность цитируемой пациентом информации.
– Тода получатся, что в том параллельном мире, в коий я давеча перемещался во сне, меня не отравил местный купец; лекарь ко мне не прислал священника; я не встретил вас; вы меня не заморозили на пятьдесят лет; никакой революции в России не свершилось; Царя с семьёй не расстреляли; фашисты на нас не напали; город Царицын не разрушили; и Поликарп Матвеевич, вылечив моё обыкновенное похмелье, прожил в Якутске до глубокой старости? – логично рассудил Пётр Кондратьевич, переписав в своей воображаемой «книге» историю России и свою судьбу в оптимистическом ключе.
– Не исключено, – допустив и такое развитие событий, вдумчиво произнёс профессор, после чего, тяжело вздохнув, пессимистично добавил: – Но, маловероятно. Слишком уж в вашей версии всё хорошо складывается. А в реальной жизни такого не бывает.
– Значит, реальная жизнь – энто та, в коей всё плохо? – ехидно поинтересовался Пётр Кондратьевич, обидевшись на то, что к его версии не отнеслись всерьёз.
– Ну, почему ВСЁ? – не согласился с огульным обобщением пациента профессор и уточнил некоторые, на его взгляд, важные детали, превращающие «сказку», рассказанную бывшим купцом, в правдоподобную «быль»: – В том вашем параллельном мире, в котором вы побывали во сне, вас действительно могли не отравить, а попросту напоить самогоном, и Поликарп Матвеевич вас с лёгкостью излечил бы от этого недуга. Соответственно, в том параллельном мире к вам не пришлось бы присылать священника и знакомить с молодым учёным, способным спасти вас от смерти. Но революция, война и все остальные глобальные вещи, определённые судьбой свыше, независимо от вас, скорее всего бы произошли и в том мире. Проще говоря, в параллельных мирах может по-разному складываться жизнь отдельно взятого человека, а не государства или Планеты в целом.