Мамонт

Глава 3. Волшебный ящик

Обрадованный благополучным исходом конфликта, Ванечка на радостях попросил у Машеньки прощения за нечаянно нанесённые им оскорбления и, на всякий случай, за все те серьёзные рабочие моменты, которые могли быть расценены ею как умышленное сдерживание её очаровательной улыбки. После чего он притащил из кухни большую круглую стеклянную линзу, заполненную водой, и, поставив её перед маленьким экраном телевизора, включил этот волшебный «ящик».

Все эти таинственные манипуляции ассистента профессора напоминали Петру Кондратьевичу приватный цирковой номер, исполняемый специально приглашённым к нему молодым фокусником, в котором ловкий «иллюзионист» в белом халате с минуты на минуту собирался продемонстрировать лежачему «зрителю» нечто удивительное и незабываемое.

Терпеливые ожидания бывшего купца оправдались примерно через минуту, когда на засветившемся голубом экране телевизора появился, увеличенный в размерах стеклянной линзой, человек и стал с гордостью хвастаться о том, что в эксплуатацию сдана новая Шаболовская телевизионная башня, высота которой составляет 160 метров.

У Петра Кондратьевича волосы встали дыбом, и открылся от удивления рот. Он с ужасом смотрел то на говорящую голову телеведущего, то на «волшебный ящик» и недоумевал, каким образом голова без тела могла говорить. Он, конечно, знал о существовании фокуса «распиливание женщины напополам», но чтобы в ящике находилась одна голова без туловища, он видел такое впервые. Будучи страстным любителем книг, Пётр Кондратьевич сразу вспомнил известный роман Майна Рида «Всадник без головы» и подумал, что произведение «Голова без всадника» наверняка тоже имело бы не менее оглушительный успех, и будь он писателем, то немедля взялся бы за перо.

– Ну, я, наверное, пойду? – осторожно спросил увлечённого «телезрителя» Ванечка, когда репортёр в телевизоре на секунду замолчал, давая оператору возможность показать зрителям башню во всей её красе.

Пётр Кондратьевич, не закрывая рта и не отрывая глаз от экрана телевизора, согласно кивнул головой.

– Куда это ты собрался? – остановила Ванечку медсестра и поманила его указательным пальцем к себе. – Сейчас твоя очередь возле пациента сидеть.

– Маш, давай я попозже тебя сменю? – утомлённо застонал ассистент профессора и сделал несчастное лицо. – Да и Петру Кондратьевичу твоя компания приятнее, чем моя. Вон вы как быстро нашли общий язык.

Медсестра покраснела и гневно взглянула на Ванечку.

Ассистент профессора, испугавшись того, что опять ненароком обидел «объект вожделения» нервного пациента, подскочил к Машеньке и, виновато потупив взор, прошептал ей в ухо: – Прости, это не пошлый намёк, я имел в виду то, что ты на него оказываешь положительный эффект, а я – раздражительный. Поэтому пусть он немного успокоится, телевизор посмотрит, тобой повосхищается. А я пока обсужу с профессором эту ситуацию и посоветуюсь, как мне себя вести в подобных случаях.

– Ладно, иди, – махнув рукой, снисходительно разрешила медсестра, присаживаясь возле кровати «застывшего» перед телевизором пациента.

– Сменю тебя через часок, – пообещал Машеньке ассистент профессора и на цыпочках покрался к выходу.

Тем временем Пётр Кондратьевич досмотрел репортаж про Шаболовскую телевизионную башню, узнал о том, что Великобритания признала коммунистический Китай с Израилем, что в Москве между СССР и коммунистическим Китаем подписан Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи в случае нападения агрессором на одну из стран сроком на 30 лет. А когда начался сюжет о появлении на улицах крупных городов нового вида общественного транспорта с интересным иноземным названием «ТРОЛЛЕЙБУС», работающего от электричества, лицо бывшего купца растянулось в ироничную улыбку.

– Что за чушь несёт энта симпатичная барышня, с таким сурьёзным лицом? Как могёт этакую махину двигать электричество?

– Это не самая большая «махина», которую может двигать электричество, – со знанием дела важно произнесла медсестра, взглянув на экран. – Взять, к примеру, то же самое метро.

– А энто ашо что за диковинное слово? – спросил Пётр Кондратьевич, переведя заинтригованный взгляд с телеэкрана – на Машеньку.

– Метро, это когда состоящий из нескольких вагонов электропоезд, мчится на большой скорости под землей, – объяснила медсестра, указывая пальцем на пол.

– ПОД ЗЕМЛЁЮ?! – воскликнул Пётр Кондратьевич, и его глаз нервно задёргался.

– Вы только поспокойнее реагируйте на то, что видите и слышите. Иначе я выключу телевизор, а потом «выключу» и Вас, каким-нибудь сильнодействующим успокоительным препаратом, – строго предупредила Машенька, погрозив пациенту тем же пальцем, которым она только что указывала на пол. – Не забывайте! Вы сейчас находитесь в 1950-м году. В современной, быстроразвивающейся Советской стране, а не в царской России, где людей возили в вагонах с запряжёнными лошадьми. Я понимаю, что по вашей логике подземные вагоны должны тягать запряжённые в них кроты, но сейчас «на дворе» двадцатый век, а не девятнадцатый. И, в отличие от буржуев, бессовестно эксплуатировавших раньше бедных рабов и несчастных животных, коммунисты заставляют работать на благо людей – машины. ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ, – гордо промолвила модное слово Машенька, направив, активно сопровождающий её речь указательный палец, только теперь уже в потолок.

– Я допускаю, что мир не стоит на месте и, нынче, вместо живых лошадей, «безлошадные кареты» двигают лошадиные силы, но соблаговолите мне объяснить, на кой чёрт поезд пускать под землёю? – уже гораздо спокойнее спросил Пётр Кондратьевич, мысленно умоляя научные приборы, фиксирующие физическое и психическое состояние его организма, чтобы они не «пищали» и не выдавали его возбуждённого состояния.

– Над землёй и без метро слишком оживлённое движение. Трамваи, автобусы, автомобили, а сейчас видите, ещё и троллейбусы запустят, – кивнув головой на телевизор, ухмыльнулась медсестра. – А под землёй нет никаких препятствий. Вжих, и ты уже на другом конце города. Удобно.

– Но как поезд могёт передвигаться под землёю? Да ашо и БЫСТРО? – продолжал недоумевать Пётр Кондратьевич, пытаясь представить себе эту картину.

– По глубоко вырытым тоннелям, – с таким спокойствием ответила медсестра, будто речь шла о чём-то естественном и знакомом каждому человеку явлении.

– Как дождевой червяк, что ль? – привёл дурацкую, но подходящую, на его взгляд, аналогию Пётр Кондратьевич, пожимая при этом плечами.

– Скорее, как механическая «электрозмея», быстро «ползающая» по прорытым кротами многочисленным, разветвлённым подземным тоннелям, – уточнила Машенька, немного «усовершенствовав» аналогию пациента.

– А под водою у вас поезда тож ходють? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, вполне допуская и эту фантастическую возможность для передвижения современного человека.

– Под водой пока не ходят, – выразив на лице глубокое сожаление, честно призналась медсестра и оптимистично добавила: – Но когда мы «достроим» коммунизм, то обязательно решим и эту проблему.

– Не сумлеваюсь, – безоговорочно поверил Машеньке «на слово» Пётр Кондратьевич, вспомнив слова ещё тогда молодого учёного Елисея Афанасьевича, произнесённые им в далёком 1900-м году о том, что в будущем непременно научатся лечить холеру. – Тока вот я одного уразуметь не могу, какого рожна вам не нравится плыть «по старинке» на корабле?

– Потому, что мееедлеееннооо, – скривив гримасу, протянула медсестра, закатывая к небу глаза.

– Да куды вы всё торопитеся? – вновь «вспыхнул» Пётр Кондратьевич, потеряв психическое равновесие.

– Как куда? – удивлённо пожала плечами Машенька. – В СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ.

– А нынче у вас что? – язвительно усмехнулся Пётр Кондратьевич. – ТЁМНОЕ НАСТОЯЩЕЕ?

– ТЁМНОЕ – это у нас ваше буржуазное прошлое, для вас по-прежнему являющееся настоящим. А сейчас у нас НОВОЕ НАСТОЯЩЕЕ, – пролепетала Машенька, гордо расправив плечи.

– А впереди вас ждёть СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, – закончил начатую очаровательной девушкой фразу Пётр Кондратьевич, косясь на выпертую под халатом грудь Машеньки.

– Именно так, – подтвердила медсестра и мечтательно устремила взгляд вдаль сквозь зашторенное тюлем окно.

Разочарованно выдохнув, Пётр Кондратьевич ещё раз убедился в том, что красивые девушки – плохие собеседницы и философские дискуссии лучше отложить до прихода профессора. А пока, чтобы не разрушать им же созданный идеальный образ совершенного ангела, тридцатисемилетний ловелас решил сменить тему и поговорить о чём-нибудь бессмысленно пустом или, просто, молча продолжить пялиться в телевизор и, временами, на грудь самой обольстительной девушки в СССР.

«Волшебный ящик», словно почувствовав желание лежачего зрителя, сменил на чёрно-белом экране сюжет о троллейбусах – на балетный спектакль «Медный всадник» и под музыку Рейнгольда Глиэра в увеличительной линзе, будто изящные беленькие медузы в аквариуме, стали плавно и грациозно «плавать» стройные балерины.

– О, глядите-ка, балет! – обрадовано указал рукой на телевизор Пётр Кондратьевич. – Интересно, а Матильда Кшесинская танцует?

– Кшесинская? – вопросительно наморщила лоб Машенька и задумчиво вытянула вниз подбородок. – Первый раз слышу о такой.

Пётр Кондратьевич хотел было снова огорчиться от невежества необразованной красотки, но, вспомнив о том, что на «дворе» сейчас 1950-й год и Матильда Кшесинская вряд ли смогла бы физически так шустро кружиться по сцене, снял с невинной девушки все подозрения в невежестве, а заодно, мысленно, снял с неё и белый халатик.

– Вы, наверное, сейчас о чём-то вкусном мечтаете? – просидев около минуты в полнейшей тишине, предположила бдительная медсестра, наблюдая за медленно вытекающей изо рта пациента слюнке.

– Да, я сильно изголодался за энти пятьдесят лет и с удовольствием утолил бы своёйный возросший аппетит первой попавшейся на мою «удочку» «рыбкой», – похотливо сверкая глазами, честно признался Пётр Кондратьевич, продолжая «пожирать» глазами юное, прячущееся под халатом, тело Машеньки.

– Рыбу вам нельзя, – отрицательно замотала головой неопытная в любовных делах девушка, поняв желание пациента буквально. – Профессор распорядился дать вам овсяный отвар, когда вы попросите еды. Если потерпите немного, то я разогрею его и принесу.

– Ну, что ж, придётся потерпеть, – разочарованно вздохнув, оставил всякие надежды на спонтанное соитие с только что сорвавшейся с его крючка малознакомой «рыбкой» Пётр Кондратьевич, согласившись на овсяный перекус.

– Я мигом, – пообещала ответственная комсомолка и, заботливо укутав вылезший во время разговора из-под одеяла голый торс пациента, умчалась на кухню.

Пока Машенька активно гремела на кухне кастрюлями, Пётр Кондратьевич нащупал под одеялом свой «проснувшийся» член и немного пожамкал его рукой, проверяя на твёрдость. Член оказался в полной «боевой готовности», способным «штурмовать» любую, даже самую непреступную, «крепость». Однако завоёвывать силой это чистое невинное существо в белоснежном халатике он не хотел. Да и бывший статус «прилежного семьянина» и «уважаемого в народе купца» не позволял ему опускаться до такой низости. Но в то же время, Пётра Кондратьевича поражал тот факт, с какой лёгкостью после развратного путешествия во сне по спальням самых красивых барышень Санкт-Петербурга он забросил свою шуструю «удочку» в сторону этой безумно красивой и робкой «рыбки», «плавающей» в опасной близости от него. Как просто в его голове рождаются столь пошлые мысли. И это при живой-то жене! Неужели, перелетев на этой ледяной «машине времени» из одной эпохи в другую, его тело осталось прежним, а нравы переродились в современные? Ведь раньше, прежде чем «нечаянно» прикоснуться рукой лишь к подолу платья возлюбленной, должно было пройти пару месяцев активных ухаживаний, а чтобы чмокнуть барышню в щёчку, нужно было сдерживать свои пылкие и страстные порывы минимум полгода. Наверное, за те пятьдесят лет, пока он находился в льдине, химические свойства воздуха на Планете изменились и попросту стали «пьянить» людей. А опьянённые люди гораздо смелее и раскованнее, нежели трезвые. Соответственно, оттаяв и начав самостоятельно дышать, он тут же пропитался этим современным духом свободы, бесстыдства, воодушевлённого оптимизма, и в одночасье превратился из серьёзного воспитанного дворянина в озабоченного бахвала и балагура, – нашёл единственное объяснение своему, столь смелому и пошлому, поведению Пётр Кондратьевич и, довольный своею логичной гипотезой, радостно смирился с новыми моральными принципами советского времени.

Чтобы на практике проверить эту научную теорию и окончательно убедиться в правоте своего предположения, автор «научной гипотезы» решил провести «лабораторный опыт» и прямо спросить у Машеньки об её взглядах на щекотливую в паху тему, как только та вернётся с кухни.

Поплевав на ладошку, Пётр Кондратьевич пригладил на голове торчащие в разные стороны волосы и сделал томительно-обольстительное выражение лица.

– Вы похожи на Гитлера со сбритыми усами, ждущего Еву Браун в первую брачную ночь, – захохотала вошедшая в лабораторию медсестра, с трудом удерживая перед собой стакан с овсяным отваром, чтобы не расплескать содержимое от смеха. – Вы хотите, чтобы я пролила вашу еду?

– Идьи сюда, майне кляйне «Ева»! Тфой «Гитлер» уже польгода никофо не «завоёвываль» и жаждет фероломно перейти все границы дозволенного и фторгнуться в тфой слабо укрепленный территория, – с немецким акцентом игриво произнёс Пётр Кондратьевич и поманил медсестру к себе пальчиком.

– А вот это уже не смешно, – застыв на месте, сурово сказала Машенька с окаменевшим лицом. – Вам повезло, что я юна и не была на фронте. Но даже мне хочется сейчас взять отцовский наградной пистолет и влепить вам промеж глаз пулю в лоб. Прямо сквозь вашу прилизанную чёлку.

– Прости меня за мой глупый «спектакль», – опомнившись, виновато потупив взор, промямлил Пётр Кондратьевич, обратно взлохмачивая чёлку. – Я хотел лишь подыграть твоёму воображению и не подумал о той боли, коию оставил сей мерзкий персонаж в сердце кажного советского человека. Пойми, я не пережил тяготы войны на собственной «шкуре» и мне пока трудно правильно реагировать на такое количество новой для меня информации.

– Ладно, на больных не обижаются, – немного смягчилась медсестра и протянула пациенту стакан с овсяным отваром. – Вот, пейте. Только не «залпом», а маленькими глотками. Приятного аппетита.

Пётр Кондратьевич взял стакан в руки, понюхал склизкую мутную жижу и сделал пробный глоток.

– Фу! – чавкая, поморщился недовольный пациент и брезгливо отставил стакан подальше от себя на невысокий обеденный столик, стоявший с противоположной от тумбочки стороны кровати. – Энто что, разогретая сперма?

– Это овсяный отвар, приготовленный по распоряжению товарища профессора, – обиженно протараторила Машенька, расстроившись из-за того, что она так старательно и с такой любовью готовила для «путешественника во времени» его первый завтрак, а он ему так не понравился, даже не смотря на то, что во рту у оголодавшего привереды пятьдесят лет не было и крошки.

– А ты не лжёшь? – прищурившись, спросил Пётр Кондратьевич и перевёл сомнительный взгляд на отставленный на обеденный столик стакан. – Энто точно овсяный отвар, а не семенная жидкость, коию наспускали для меня профессор с Ванечкой?

– Точно, – усмехнувшись, фыркнула медсестра и, покраснев от стыда, смущённо отвернулась к окошку.

– А отчего тодА энта жидкость тёплая, а не горячая? Словно её грели в яичках, а не в кастрюле, – не унимался мнительный параноик.

– Потому, что вам горячее нельзя, – потеряв терпение, привела убедительный аргумент Машенька, строго взглянув на зажравшегося гурмана. – И перестаньте такое говорить, а то меня стошнит.

– А я могу отказаться от сего «блюда» и попросить заменить его, хотя бы на куриный бульон? Можно даже на холодный, – недовольно поинтересовался Пётр Кондратьевич и требовательно посмотрел на Машеньку, как на нерасторопную официантку.

– Нет. Вы не в ресторане, – категорично отвергла альтернативное предложение пациента дерзкая медсестра и, сев на табурет возле кровати, воинственно закинула ногу на ногу. – Жрите то, что вам дали.

– Ну, что ж, «сперму», так «сперму», – обречённо произнёс Пётр Кондратьевич и, взяв со столика стакан с отваром, стал из него по чуть-чуть отпивать.

Машеньке вдруг стало жаль этого несчастного, изнурённого мужчину, перенёсшего серьёзную, неизлечимую болезнь, долгую пятидесятилетнюю заморозку, а вдобавок, чудом вернувшись с того света, ещё и получившего такую мощную психологическую травму, приправленную такой невкусной баландой. В душе доброй, ранимой и впечатлительной девушки тут же «заскребли кошки».

Она быстро поменяла воинственную позу на скромную и, взирая на то, с каким отвращением этот бедолага вталкивает в себя эту мутную, тёплую слизь, начала примирительно каяться:

– Вы простите меня, Пётр Кондратьевич, за грубость. Я честно сильно старалась, когда готовила вам этот отвар, и очень хотела, чтобы он вам понравился, но вы своим выпендрёжем меня взбесили. Вот я и сорвалась.

Бывший купец, никак не реагируя на слова медсестры, продолжал, морщась, трапезничать.

Желая хоть немного подсластить его горькую участь, сердобольная девушка осмотрелась по сторонам и, убедившись в том, что рядом никого нет, заговорщицки прошептала:

– Хотите, я вам леденцового петушка на палочке дам пососать?

– Лучше бы ты моёму «петушку» дала себя «поклевать», – подумал Пётр Кондратьевич, а вслух холодно произнёс: – Благодарю, но я уже сыт, – и демонстративно поставил на обеденный столик опустошённый наполовину стакан.

– Ну, Пётр Кондратьевич, – расстроено заскулила Машенька, и в её глазах заблестели слёзы. – Давайте мириться.

– Хорошо, я готов «зарыть» наш «топор войны» и примириться с тобою, ежели ты откровенно ответишь мне на мой пикантный вопрос, – снисходительно и великодушно выставил своё условие автор «научной теории», вспомнив о своём желании провести «лабораторный опыт» на Машеньке и понять, насколько пьянящий воздух свободы пятидесятых годов сокращает срок ухаживания за современными девушками, в отличие от барышень конца девятнадцатого века.

– Спрашивайте, – обречённо пошла на вынужденный компромисс бесстрашная комсомолка и, вытерев намокшие глаза, приготовилась к самому худшему.

Пётр Кондратьевич обрадованно заёрзал на кровати и, подложив подушку поудобнее под спину, перешёл из полулежащего положения – в сидячее.

– А вопрос мой, прост, – немного понизил градус напряжения псевдо «учёный», видя, как подопытная нервничает. И чтобы больше не томить побледневшую девушку, тихонько спросил: – Через какое время ты допустила бы к свому телу понравившегося табе ухажёра?

Медсестра, видимо ожидая более откровенного вопроса, с облегчением выдохнула и, придя немного в себя, начала рассудительно отвечать:

– В послевоенное время долго кокетничать с мужчинами опасно. Его может увести другая, более расторопная и решительная женщина. Но и сразу честной советской девушке ложиться в постель к мужику не к лицу. Тем более комсомолке. Прежде всего, мужчина должен стать для меня героем. И героем не в смысле совершения военного подвига. Достаточно просто защитить меня от хулиганов, спасти застрявшую в водопроводной трубе кошку, вынести из горящего дома беспомощную старушку. Кроме того, мой ухажёр должен недельку погулять со мной по парку, романтично держа меня за руку, покатать на лодке или на карусели, сочинить для меня хотя бы один стишок, подарить красивые цветы, ну и сводить в кино. Не думаю, что понравившийся мне мужчина успеет всё это проделать быстрее, чем за две недели.

– ДВЕ НЕДЕЛИ, – мечтательно повторил про себя Пётр Кондратьевич, обрадованный ответом Машеньки. – Всего через каких-то пару недель и дюжину простых поступков энта невероятно красивая девушка может оказаться в моёй постели, без халата и без панталон… Я обожаю середину двадцатого века! – в душе воскликнул азартный ловелас, а вслух расстроено промолвил: – Так долго?

– Придётся потерпеть, – кокетливо предупредила невинная недотрога в белом халате и, довольная примирением, встав с табуретки, принялась перебирать на лабораторном столе медицинские инструменты, как бы невзначай демонстрируя пациенту достоинства своей фигуры.

Следя за манипуляциями Машеньки, Пётр Кондратьевич с удивлением отмечал для себя тот факт, что из двух чудес двадцатого века – «волшебного ящика» и «ангела небесной красоты» – он безотрывно смотрит на второе. Хотя по идее «первое чудо» объективно гораздо чудеснее, нежели «второе», и с подобными чудесами он раньше никогда не сталкивался, в отличие от многочисленных «чудес» прекрасного пола. Но, видимо, природа берёт своё и определяет приоритетность «чудес», отталкиваясь в первую очередь от потребностей не головы, а головки.

А Машенька, ненавязчиво «мозоля» похотливый взгляд пациенту своими прелестями, а проще говоря, «вертя» перед ним «хвостом», с неменьшим удивлением думала о том, что оттаявший из льдины всего пару дней назад древний, старый, наглый и бесцеремонный «мамонт» волнует её сердце сильнее, чем её скромный, ревнивый и нерешительный ухажёр Ванечка, с которым она дружит уже два года. Ещё её смущало то, что она так легко допустила возможность обладать ею через две недели совершенно незнакомому пошляку, а хорошо знакомому Ванечке не позволяла даже думать об этом.