Мамонт
Шипение телевизора вернуло «мыслителей» из их внутренних монологов в реальность, и они продолжили общий диалог.
– О! «Волшебный ящик» поломался, – испуганно произнёс Пётр Кондратьевич, указывая рукой на шипящий бытовой электроприбор.
– Он не сломался, просто закончились телепередачи, – спокойно объяснила Машенька и, подойдя к телевизору, выключила его, вынув вилку из розетки.
– А скоро ль начнутся новые? – расстроенно спросил разочарованный телезритель голосом маленького мальчика, у которого закончилось время катания на аттракционе.
– Через три дня, – оптимистично пообещала медсестра. – Телевещание происходит два-три раза в неделю.
– А чем я буду заполнять свой досуг, кодА вы меня оставите ночью одного? – продолжал ныть Пётр Кондратьевич, не выходя из образа «маленького мальчика».
– Будете спать, – заботливо, по-матерински, ответила Машенька и вновь укутала пациента одеялом.
– Да что вы меня всё спать укладываете! – взбунтовался Пётр Кондратьевич и сбросил с себя одеяло в знак протеста. – Сотый раз вам повторяю: я почивал полста лет, и теперича желаю бодрствовать столько же времени.
– Ну, тогда я принесу вам книжки, – быстро успокоила «бунтовщика» смекалистая медсестра и, на всякий случай, поинтересовалась: – Вы же умеете читать?
– Я, конечно, не такой умный, как ваш профессор, но грамоте обучен, – гордо похвастался Пётр Кондратьевич, вздёрнув вверх нос.
– Вот и славно, – улыбнулась Машенька, взирая на то, с каким важным видом взрослый человек объявляет о том, что он, всего-навсего, умеет читать, и, сложив из пальцев два кругляшка, имитирующих оправу очков, прислонила их к своим глазам, изображая профессора. – Елисей Афанасьевич достал для внуков несколько интересных книг, и думаю, он с вами ими поделится.
– А есчё выдайте мне писчую бумагу и перо с чернилами, – взяв медсестру за руку, шёпотом попросил Пётр Кондратьевич и стал нежно гладить пальцем по её запястью. – Хочу попробовать себя в поэзии…
– Пошляк. «Кобель» нетерпеливый, – возмутилась невинная девушка, выдёргивая руку из вспотевшей ладони возбуждённого пациента.
– А чего здря время терять? – задал риторический вопрос Пётр Кондратьевич, огорчившись тем, что «рыбка» опять выскользнула из его рук. – Я не намерен табе давать повод оттягивать тот счастливый миг ашо на пару недель из-за отсутствия любовных стишков о табе. К тому же я не Пушкин, чтоб «наклепать» их за ночь двести штук. Дай бог «родить» хотя б один за энтот срок.
– Вы как мужлан. Прямолинейный и совсем не романтичный, – куксясь, охарактеризовала собеседника медсестра, коря его за негалантное к ней отношение. – Девушке приятнее, когда ей посвящают стихи сюрпризом. Неожиданно…
– Прошу прощения, сударыня, но для того, чтоб подготовить вам сюрприз и сбегать за листком бумаги, я должен, для начала, встать с кровати. А энтого мне не велит профессор, и атрофированные за полста лет ножные мышцы, – озвучил Пётр Кондратьевич объективную причину отсутствия в нём в данный момент галантности и беспомощно развёл руки в стороны.
Машенька вновь почувствовала себя неловко, и «сидящие» в её душе «кошки» стали опять готовить свои острые коготки, чтобы начать её скрести.
Неловкая ситуация разрешилась благодаря вошедшему в лабораторию Ванечке.
– Смена, – громко и печально объявил во всеуслышание ассистент профессора и понуро поплёлся к койке пациента.
– Состояние больного стабильное, удовлетворительное. Самостоятельно принял первую порцию пищи в виде овсяного отвара. Первичная реакция организма на отвар нормальная, отвержения не произошло. Просмотр телевизора вызвал у пациента положительную реакцию, страх и испуг не зафиксирован, – сухо и по-деловому отчиталась медсестра, уступая Ванечке место возле кровати.
– А кардиограмма мне говорит об обратном, – сурово пробормотал ассистент профессора, внимательно рассматривая длинную бумажную ленту ЭКГ. – Учащённое сердцебиение, нарушение ритма… Уверен, что если у него взять сейчас соответствующий анализ, то я увижу ещё и скачки адреналина в крови.
Машенька, почувствовав себя причастной ко всем этим физиологическим отклонениям от нормы, молча стояла, виновато опустив голову.
– И глаза у него красные, словно он не овсяный отвар пил, а спирт. Причём не разбавленный, – добавил Ванечка, переведя всё тот же пытливый взгляд с ленты ЭКГ – на пациента.
– Вы говорите обо мне как о лабораторной крысе, – возмутился Пётр Кондратьевич, встряв в профессиональный разговор коллег. – Однако в отличие от крысы, я всё слышу и всё понимаю. Не могли бы вы, прежде чем обсуждать меня в таком роде, усыпить подопытную «крысу», али оглушить?
Во всём виноватая «коза отпущения» Машенька стойко сносила поочерёдные удары ревнивых «самцов» и, надев на себя воображаемую непробиваемую «броню», терпеливо ждала, когда мальчики прекратят припираться и придираться к ней.
Ассистент профессора, довольный самоопределением пациента и его добровольным сравниванием себя с крысой, ехидно ухмылялся.
Обратив внимание на то, с каким удовольствием ассистент согласно кивает головой, представляя его подопытным грызуном, Пётр Кондратьевич понял, что коварная провокация противнику удалась и достигла своей цели.
Решив переломить ход «сражения» в свою пользу, «тёртый калач» с купеческим прошлым применил ответный хитрый «манёвр» и притворился беспомощной, безоружной жертвой, атакованной агрессивным, вероломным и безжалостным профессионалом, вооружённым острым скальпелем и шприцем.
– То, что Ванечка меня терпеть не может – энто очевидно. И будь его воля, то сей чёрт брал бы у меня анализы и тыкал бы меня иголками до тех пор, пока бы я не издох от потери крови и не угодил прямо в ад. Но ты-то, мой белокрылый Ангел, должна меня окрылять и манить за собою в рай, – жалобно простонал Пётр Кондратьевич, простирая к Машеньке руки, как к божеству. – А ты говоришь обо мне, как энтот чёрт о крысе, а не как ангел о белом голубке, парящем от любви на седьмом небе.
Сентиментальная медсестра с умилением смотрела на мужественного, но такого ранимого человека, и в её глазах наворачивались слёзы.
– Вы нас неправильно поняли, – попытался перехватить инициативу ассистент профессора, чувствуя потерю стратегического преимущества. – Мы не относимся к вам, как к лабораторной «крысе». Просто мы должны неукоснительно соблюдать внутренние правила специального медицинского учреждения и говорить между собой используя профессиональную терминологию.
– Но меж вами находится ашо и живой, и весьма уважаемый в прошлом, человек, коего обижат ваша «профессиональная терминология», – напомнил «чёрту» о правилах хорошего тона Пётр Кондратьевич, продолжая тянуть руки к «ангелу».
– Мальчики, не ссорьтесь, – дружелюбно попросила Машенька неугомонных «дуэлянтов», пытаясь их примирить, и, подойдя к Петру Кондратьевичу, нежно опустила на кровать его тянущиеся к ней руки. – Вам нужно найти с Ванечкой общий язык, хотя бы на то время, пока его не сменит товарищ профессор. А я пока пойду, попрошу Елисея Афанасьевича о том, чтобы он выделил вам одну из своих, предназначенных для внуков, детских книг. Вряд ли вам будет интересно читать специальную медицинскую литературу. А других книжек у нас в лаборатории нет, – с сожалением сообщила пациенту заботливая медсестра, окидывая взглядом полки лаборатории. – Через пару дней возьму вам в якутской библиотеке Пушкина, а пока потренируетесь на детских сказках. А ещё попрошу профессора, когда он пойдёт менять Ванечку, чтобы он захватил для вас перо, чернила и тетрадь, – ласково пообещала будущему «поэту» «дама» его сердца и кокетливо подмигнула своему «рыцарю».
Глава 4. Лис, воронёнок и заветный сыр
Как только Машенька вышла за дверь, Пётр Кондратьевич схватил Ванечку за халат и, подтащив его к себе, тихонько попросил:
– Ты могёшь сводить меня в уборную? Мне нужно упражняться самостоятельно испражняться.
– Вам пока рано вставать, – дёргаясь как собака на поводке, покряхтел ассистент профессора, стараясь освободиться от «захвата».
– Да как ты не уразумеешь, «чёрт безрогий», я не хочу обосраться при Машеньке, – процедил сквозь зубы Пётр Кондратьевич, ещё крепче сжимая в руке халат Ванечки.
– А-а-а, ну, тогда вам, точно, ещё рано вставать, – с той же ехидной улыбкой отказал озабоченному пациенту ассистент профессора и, отвернув голову в сторону, зажмурился, ожидая от старшего и более сильного соперника бурной неконтролируемой физической реакции, в виде «града» тяжёлых увесистых тумаков или элементарного удушения посредством его же собственного пояса от халата.
Однако, Пётр Кондратьевич, видя, как отчаявшийся «щенок» «порыкивает» на него, скалит свои юные зубки и, возможно, попытается его больно «укусить» при первой же возможности, (а у него для этого есть масса острых медицинских инструментов и фармацевтических препаратов) решил устранить соперника не физически, а более гуманным, менее кровавым и хитрым способом – «способом убеждения».
Изобразив на лице «обречённое уныние», мудрый «пёс» ослабил хватку и, отпустив халат, обиженно отмахнулся от дерзкого соперника.
– Ну и ладно. Насру прямо в постель. Иди, готовь чистую простынь.
Ванечка, представив, как ему придётся выгребать из-под этого взрослого мужика его дерьмо, а потом подтирать его грязную, вонючую задницу, поморщился. Он понимал, что этот засранец, не желая сконфузиться при Машеньке, поднатужится и обязательно воплотит свой «говённый» замысел во время его дежурства. Так сказать, «убьёт сразу двух зайцев»: и при Машеньке не обосрётся, и назло отомстит ему за отказ помочь сходить в туалет.
Положив на воображаемые весы «огромную кучу дерьма» пациента и свою ревнивую «мелкую пакость», ассистент профессора увидел, что «огромная куча дерьма» пациента очевидно перевешивает его «мелкую пакость». Сделав вид, будто он сжалился над пациентом, а вовсе не испугался «говнобомбардировки» противника, Ванечка примирительно улыбнулся и, активно закатывая рукава халата, снисходительно произнёс:
– Так и быть, спасу вашу влюблённую задницу, а заодно и вашу купеческую честь с репутацией. Поднимайтесь. Попробую вас довести до туалета.
– А ты не такой уж и чёрт, как я думал, – притворно удивился Пётр Кондратьевич, делая вид, что верит в столь скорую перемену настроения ассистента профессора и в его бескорыстное желание помочь конкуренту. – Права была Машенька, говоря о том, что ты добрый, хороший и преданный медицине человек. Кто знает? Может, мы с тобою подружимся, и опытный «кобель» откроет табе секрет о том, как стать счастливым…
Через мгновение, отсоединённый от всех жизнеобеспечивающих его организм систем и аппаратов, опираясь на хрупкого, тощего юношу, Пётр Кондратьевич, еле передвигая конечностями, медленно шаркал в сторону туалета. А минут через десять они вернулись, и побледневший бывший купец, обессилено рухнув на кровать, утомлённо простонал:
– Да-а-а, посрать так и не удалось. Видать, пока нечем.
– Но вы же не будете теперь меня этим шантажировать? – тяжело дыша, поинтересовался у измождённого пациента Ванечка и устало вытер со лба пот.
– Да что ты, Ванечка, ни в коем разе. Ты словно верный боевой товарищ волок меня из туалета, как раненого друга с поля боя. Не бзди и не переживай. Табя я не предам и нашу тайну «старшему» об энтом героическом «броске» в уборную не выдам, – торжественно пообещал Пётр Кондратьевич и резко перешёл на шёпот. – Ты лучше вот что, друг, поведай откровенно мне: насколько всё сурьёзно у табя с твоейною коллегой?
– С Машулей? – робко спросил Ванечка, отведя стеснительный взгляд в сторону.
– С ней, – вкрадчиво, на выдохе «прошипел» Пётр Кондратьевич, «удавом» вползая в личную жизнь дрожащего от страха молодого «кролика».
– Мы дружим с ней уже два года, – нехотя признался ассистент профессора, будучи не в восторге от выбранной пациентом темы для разговора.
– Два года просто дружите али «близко дружите»? – решил сразу выяснить степень серьёзности их отношений Пётр Кондратьевич, не обращая внимания на явное нежелание Ванечки говорить об этом.
– Вы меня простите, но это не ваше дело, – решительно ушёл от ответа ассистент профессора и направился к столу с медицинским инструментом, с видом шибко занятого человека.
– Ежели не хочешь говорить со мною, тодЫ веди меня в уборную опять, – выкрикнул в спину уходящего соперника опытный хитрец и издал ртом пердящий звук. – Желаю сызнова попробовать опорожниться. Али иди сразу за чистыми простынями. Я с детства какался, кодА меня оставляли без присмотра. По всей вероятности, у меня врождённое чувство страха от одиночества. Из-за сей фобии меня даже мать старалась никогда одного не оставлять.
– Вы же обещали меня этим не шантажировать, – фыркнул через плечо Ванечка, «застыв» на месте.
– Так и я не ожидал, что мой «боевой товарищ» бросит меня здесь одного, – язвительно обосновал причину нарушения данного Ванечке обещания бывший купец и обиженно отвернулся к стене.
– Близко мы с ней не дружим, – хмуро пробурчал ассистент профессора и, вернувшись к кровати, сел на табурет возле неё, как провинившийся перед хозяином дрессированный пёс. – Не хочу лишать её девственности до свадьбы. Вдруг у нас не получится и мы, в итоге, не поженимся? Как ей потом выходить замуж за другого, с такой репутацией? Поэтому я и веду себя с ней, как истинный джентльмен и честный советский гражданин.
– А поведай-ка ты мне как на духу, «джентльмен», не оттого ли ты решил блюсти её телесную чистоту, что она табе попросту НЕ ДАЁТь? – ухмыляясь, предположил Пётр Кондратьевич, бросив пренебрежительный взгляд через плечо.
– Не даёт? – вспыхнул «джентльмен» и возмущённо наморщил лицо. – Да в прошлом году, в колхозе, куда нас отправляли на один день на уборку пшеницы, я мог с ней переспать прямо в амбаре! Мы пережидали в нём сильный дождь с грозой, и наше спонтанное уединение в столь романтическом месте, видимо, взбудоражило кровь этой скромной девушки. Она бросилась в мои объятия и, трясясь от возбуждения, прижалась ко мне всем своим, намокшим от дождя, телом. Представляете, какие чудеса самообладания мне пришлось продемонстрировать, чтобы не воспользоваться её минутной слабостью?
– А… – хотел было прокомментировать услышанное Пётр Кондратьевич, но не успел. Молодой человек, «распушив хвост», словно павлин, продолжил кичиться своим «джентльменством».
– А на День её рождения я подарил ей настоящее ЭСКИМО! – выпучив глаза, с гордостью похвастался ассистент профессора, будто речь шла не о застывшем куске сладкого молока в шоколаде на палочке, а о самом крупном в мире бриллианте. – Когда она его, мыча от удовольствия, облизывала со всех сторон, то «обронила» такую фразу: «ЗА ТАКОЙ ПОДАРОК Я ИСПОЛНЮ ЛЮБОЕ ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ. ПРОСИ ВСЁ, ЧТО ХОЧЕШЬ».
– Ну-у-у, энто есчё ничаво не значит, – усмехнулся Пётр Кондратьевич, с азартом развернувшись к собеседнику. – Барышни часто так говорят, вкладывая в смысл своейных слов всё что угодно, но тока не своё тело. А в амбаре Машенька, возможно, прижалась к табе и тряслась не от возбуждения, а от страху, – скептически заметил Пётр Кондратьевич, ища оправдание столь странному поведению для девственницы. – Есть люди, коие так шибко боятся грозы, что готовы не то что броситься в объятия первого встречного юноши, а готовы забраться в берлогу к дикому медведю, дабы за евонной лохматой и широкой спиною укрыться от сих страшных раскатов грома.
– Ну да, конечно. Так всё и было. Я же ЧМО, которое не могут желать красивые девушки, – огрызнувшись, капитулировал Ванечка и уставился на контрольно-измерительный прибор пульса пациента, мечтая всем сердцем о том, чтобы тот замер.
– А что означает сие странное слово ЧМО? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, желая понять: хулит себя этот дерзкий щенок или хвалит.
– ЧМО – это Человек Морально Опущенный, – расшифровал таинственную аббревиатуру Ванечка, продолжая кукситься.
– Да, не считаю я табя за такого человека, – специально солгал хитрый «лис» и, чтобы глупый «воронёнок» выронил изо рта заветный «сыр», начал ему обильно льстить. – Ты без сомнения ДЖЕНТЛЬМЕН. Другой негодяй непременно воспользовался бы слабостью девушки и благоприятной обстановкой, но ты не такой. Ты умный, честный комсомолец, не запятнавший кровью невинной девушки своейной чистой души и белоснежной, как твой медицинский халат, будущей репутации СОВЕТСКОГО УЧЁНОГО.
Ванечке очень понравились аналогии, приведённые бывшим купцом, и он расплылся в довольной улыбке. А Пётр Кондратьевич, дав собеседнику пару секунд понежиться в «лучах славы», тут же «окунул» его в свои сомнения:
– Но в таком случае, на чём строится твоя уверенность в том, что до табя Машеньку не «протыкал» своейным «шприцом» какой-нибудь другой студент али какой-нибудь доктор «ловеласных наук»?
– На фактах, – уверенно заявил «растаявший» от комплиментов ассистент профессора и заговорщицки, в полголоса, пояснил: – Каждый год все сотрудники нашей лаборатории проходят медосмотр, и во время последнего в её карте, под штампиком гинеколога, я разглядел об этом соответствующую отметку.
– У-у-у, экий ты зоркий орёл, – щедро наградил хитрый «лис» ещё одним комплиментом окрылённого «воронёнка» и, по-дружески, погрозил ему пальцем. – Однако, мой юный друг, не забывай, что настоящие джентльмены НИКОГДА не заглядывають к мужчинам в игральные карты, а к женщинам – в медицинские … Но ты, бесспорно, заслуживаешь похвалы за двухлетнюю стойкость, половое воздержание и комсомольское терпение по отношению к объекту своёй страсти. А Машенька заслуживает того же – за бдение девичьей чистоты. Вы молодцы, – уважительно кивая головой, заключил Пётр Кондратьевич и мысленно добавил: «КАКОЙ ПРИЯТНЫЙ, НЕОЖИДАННЫЙ СЮРПРИЗ. МОЯ ЛЮБОВЬ НЕВИННА И ЧИСТА, КАК САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ АНГЕЛ. КАК ХОРОШО, ЧТО РЯДОМ С НЕЙ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ БЛЕЯЛ НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ «БАРАН», А НЕ РЫЧАЛ ГОЛОДНЫЙ, МОЛЧАЛИВЫЙ, КРОВОЖАДНЫЙ «ВОЛК»».
– Спасибо, – вежливо поблагодарил пациента за добрые слова ассистент профессора и заботливо поинтересовался: – Покакать не надумали? А то меня скоро сменит Елисей Афанасьевич, а ему, в его возрасте, таскать на себе такого здоровенного мужика в туалет будет не под силу.
– Нет, благодарю вас, сударь, – приветливо улыбнулся Ванечке Пётр Кондратьевич. – Пописел самостоятельно, и за то ХВАЛА ГОСПОДУ БОГУ. А на «покакать», видимо, ашо организм недостаточно экскрементов накопил. Да и ноги ходить у меня боле устали, нежели попа – тужиться. Как почувствую щекотание «навозного жука» в своейной заднице, так сразу к табе за помощью и обращусь. А пока в моём животе порхают лишь бабочки, можь пойти отдохнуть, поспать, али снег на улице пособирать в ведро. В общем, хочу отпустить табя с дежурства пораньше. Как ты на сие смотришь?
– Да я бы с удовольствием, – грустно пожал плечами Ванечка. – Но нам категорически запрещено от вас отходить, даже на минуту.
– Вот досада, – поморщился Пётр Кондратьевич и расстроено откинул голову на подушку. – А я хотел побыть со своими мыслями наедине.
– А давайте я вас с вашими мыслями здесь, на кровати, оставлю, а сам отойду в сторону к операционному столу и поперебираю на нём медицинскую утварь? – нашёл подходящий способ угодить пациенту, не нарушая служебных обязанностей, ответственный «дежурный», сияя от восторга.
– Сделайте одолжение, милостивый государь, – радостно принял предложение Ванечки бывший купец, одобрительно кивнув головой.
Ассистент профессора, выставив перед собой оттопыренный вверх большой палец руки, заговорщицки подмигнул пациенту и, насвистывая себе под нос какую-то дурацкую мелодию, направился к операционному столу.
Глава 5. Наедине с похабными мыслями
Оставшись со своими мыслями наедине, Пётр Кондратьевич первым делом подумал о том, что медсестра Машенька по возрасту годится ему почти в правнучки. Но с учётом его фактического тридцатисемилетнего возраста их восемнадцатилетняя разница ему уже не казалась такой огромной, что, бесспорно, бодрило его и хорохорило в интимном плане. А вот шестидесятидевятилетняя супруга и пятидесятиоднолетний сын «висели гирями» на его слабых ногах и не давали взмыть на «седьмое небо» от счастья к его голубоглазому ангелу Машеньке, что его сильно огорчало.
Конечно, нежные и страстные чувства к супруге Антонине Ермолаевне за время пятидесятилетней заморозки у Пётра Кондратьевича, в отличие от его организма, не остыли. Он по-прежнему её горячо любил и хотел как женщину. Но ту – девятнадцатилетнюю сочную девушку с упругой попой и пышной грудью, а не скукоженную шестидесятидевятилетнюю беззубую старушку с дряблой и морщинистой кожей.
В идеале он с удовольствием согласился бы выкинуть из своей жизни этот полувековой «спящий» период, чтобы принять в свою молодую семью голубоглазую «копию» своей жены и жить вчетвером: он, девятнадцатилетняя Машенька, девятнадцатилетняя Антонина Ермолаевна и годовалый сынок Филиппонька. Вот тогда он был бы абсолютно счастлив.
Пётр Кондратьевич даже представил себе такую картину: как летним жарким днём на берегу реки он с Филиппонькой на удочку ловит карасиков, Антонина Ермолаевна чистит пойманную ими рыбу, а Машенька жарит карасиков на костре. Затем они все дружно обедают, а вечером, уложив Филиппоньку спать, уединяются в спальне и при свечах начинают прелюбодействовать. Оргия длится до самого утра. Однако петухи не решаются кукарекать и, чтобы не мешать таинству любви, терпеливо ждут окончания соития. Соловьи не поют по тем же причинам. Кузнечики не стрекочут. Рыба в реке не плещется. Вдруг раздаётся звонкий громкий металлический звук: БРЯ-Я-Я-Я-ЯК…
– Что энто?! – испуганно спрашивает своих жён Пётр Кондратьевич.
– Может, это подкова, подвешенная «на счастье» над входной дверью, упала? – предполагает Антонина Ермолаевна, прикрывая рукой обнажённую грудь.
– Да это, скорее всего, завистливый кузнец кувалдой по наковальне вдарил, или поп в колокол. Дабы напугать нас, грешников, – уверенно заявляет Машенька, суетливо крестясь.
– Постой! Ты ж атеистка? – удивлённо спрашивает Машеньку Пётр Кондратьевич, грубо одёргивая её руку от лица.
– Ну, значит, не поп, а завистливый кузнец мешает нам совокупляться, – равнодушно отвечает Машенька и начинает натягивать на себя ажурные панталоны.
– Простите, если напугал, – виновато выкрикнул ассистент профессора, бесцеремонно ворвавшись в эротическую фантазию Петра Кондратьевича. – У меня с операционного стола железная банка с тампонами упала.
– БАНКА УПАЛА?! – возмущённо взвыл Пётр Кондратьевич и, сжимая от злости кулаки, раздражённо поинтересовался у неуклюжего «дежурного»: – Ванечка, а ты раньше кузнецом никогда не робил?
– Нет, – растерянно ответил ассистент профессора, поднимая с пола блестящий металлический предмет из нержавеющей стали. – А почему вы спрашиваете?
– Да уж больно у табя движения размашистые, – саркастично обосновал своё любопытство Пётр Кондратьевич, взмахнув обеими руками из стороны в сторону, словно дирижёр симфонического оркестра. – Для будущего хирурга энто большой изъян. Во время операции можь случайно оттяпать у хворого что-нидь лишнее.
– Не-е-ет, к больным пациентам я очень внимателен. Особенно к тем, кто на операционном столе, – улыбаясь, категорически не согласился с бывшим купцом будущий хирург, отрицательно мотая головой.
– Ну, коли ты к пациентам и впрямь внимателен, то наверняка должён помнить об том, что один из них дюже хотел побыть НАЕДИНЕ со своими мыслями, но сидящий в табе криворукий увалень не даёть ему энтого сделать, – тактично свалил всю вину на «третье лицо» Пётр Кондратьевич, чтобы слегка «отбелить» лицо самого «дежурного».
– Ладно. Пойду на кухню и попью чаю, чтобы вам не мешать, – поняв намёк, услужливо пробубнил ассистент профессора и, поставив банку на прежнее место, незаметно погрозил ей кулаком. – Простите ещё раз за мою неловкость.
– Тока заклинаю табя, Ванечка, громко не швыркай чаем и чайником не греми на кухне. Хорошо? – заранее предупредил юного растяпу опытный скептик, сильно сомневаясь в том, что тот способен выполнить его просьбу.
– Хорошо, Пётр Кондратьевич, попью чай холодным, – язвительным тоном пообещал дерзкий «дежурный», следуя от операционного стола к кухне.
– Вот, погань скудоумная! – мысленно выругался на молодого соперника Пётр Кондратьевич, услышав от того реплику про «холодный чай». – Совсем нюх потерял, «щенок глистастый». Ну, погоди! Через пару недель я к твоейной пустой голове рожки «приделаю», – пригрозил Ванечке бывший купец и начал представлять, как он это будет делать…
В его воображении, почему-то сразу появились пьяные хулиганы, которые стали грязно приставать к Машеньке, пытаясь её снасильничать прямо на операционном столе лаборатории. Двое держали её за руки и ноги, а третий, роняя на неё слюни, грубо рвал на ней одежду.
– Не смей касаться её своимя погаными лапами, мерзкое «животное»! – вставая с кровати, отважно выкрикнул Пётр Кондратьевич и, схватив с прикроватного обеденного столика железную кружку, вдарил ей обидчику по голове. Тот, на секунду застыв на месте, с грохотом рухнул под операционный стол. Хулиган, который держал Машеньку за ноги, схватил с операционного стола острый скальпель и, выставив его перед собой, смело пошёл на заступника. Пётр Кондратьевич уложил под операционный стол и второго бандита, оглушив его увесистой деревянной табуреткой. Третий насильник, державший Машеньку за руки, поднёс к её горлу нож и истерично заорал: «НЕ ПОДХОДИ, А ТО УБЬЮ!»