Мамонт
Пётр Кондратьевич остановился в полуметре от преступника и плавно поднял руки вверх, демонстрируя бандиту то, что не собирается его трогать. И как только насильник, успокоившись, немного ослабил хватку, бывший купец резко боднул его головой в нос. Упавший на пол со сломанным носом хулиган, корчась от боли, взвыл и, выронив нож, обхватил размозженное окровавленное лицо трясущимися руками.
Спасённая, вытирая на ходу слёзы, бросилась к герою в объятия.
– Обожди, – бережно отстранив от себя Машеньку, тревожно произнёс Пётр Кондратьевич. – Не время пока миловаться. Нужно скорее бежать в соседний дом. Ведь перед тем, как прийти сюды, энти твари ограбили старушку и, заперев её внутри дома, подожгли его, чтоб скрыть все улики и устранить живого свидетеля. Вызывай пожарную команду, а я пока побегу спасать бабулю.
Спешно набросив на голое тело белый медицинский халат и всунув босые ноги в чёрные Ванечкины валенки, Пётр Кондратьевич быстро распахнул окно и, прошептав себе под нос: «Так будет быстрее», перекрестился.
– Постой! – вскрикнула Машенька. – На улице «минус сорок», замёрзнешь.
– Не замёрзну. В горящем доме пожарче будет, нежели в зверски натопленной бане, – успокоил заботливую девушку герой с купеческим прошлым и ринулся на помощь старушке.
Отвязав по пути одного из двух запряжённых в сани оленей, стоявших у крыльца, Пётр Кондратьевич запрыгнул на него верхом и, крепко вцепившись в ветвистые рога, пришпорив, направил понёсшееся галопом животное на горящую избу. Сходу, выбив копытами дверь, они заскочили в полыхающий дом, подхватили шаящую бабульку и «молнией» выскочили наружу.
Доставив дымящуюся, сильно напуганную старушку в секретную лабораторию, Пётр Кондратьевич вместе с Машенькой оказали пострадавшей первую медицинскую помощь: дали через маску подышать кислородом, оттёрли спиртом от сажи чумазое лицо и обработали мазью обожжённые участки кожи. После чего, расчувствовавшаяся бабулька, проронив слезу, обратилась к своему спасителю:
– Спасибо тебе, милок. Будь я помоложе, то, не раздумывая, отдалась бы тебе в знак благодарности прямо на этом операционном столе. А находясь сейчас в столь неприглядном преклонном возрасте, могу за отвагу твою наградить тебя лишь своими золотыми вставными зубами, – скрипучим голосом прокряхтела старушка и, взяв с операционного стола медицинские щипцы, полезла ими в свой рот.
– Что вы, не нужно! – остановил бабулю Пётр Кондратьевич и, забрав у неё щипцы, указал на цветочный горшок, который бабка крепко прижимала к себе второй рукой. – Ежели вам дюже хочется меня отблагодарить, то пожалуйте мне лучше сей аленький цветочек.
– Это простая герань, – засмеялась бабка и, подмигнув опалённому спасителю, протянула ему горшок с цветком. – Ну, коли он дороже для тебя чем мои золотые зубы, то забирай. А я, с вашего позволения, воспользуюсь вашим оленем и поеду на нём в Лапландию к своей сестре. Буду теперича у неё доживать свой век.
Как только старушка ускакала, Пётр Кондратьевич опустился на одно колено и, торжественно вручив Машеньке герань, с выражением произнёс:
– Дарю табе энтот цветок,
– Такой же красный, как у спасённой бабушки платок,
– Как флаг советский, как алый пионерский галстук,
– И как моя горячая, наполненная страстью кровь,
– Я жалую его табе, моя голубоглазая любовь!
Машенька бережно взяла из рук бывшего купца горшок с красной геранью, понюхала цветок и, прикрыв от удовольствия глаза, протяжно простонала.
– Мой милый! Смелый мой герой!
– Ложись на стол, я буду «спать» сейчас с тобой…
– Но я ж ашо не катал табя в парке на карусели и не вынул застрявшую кошку из водопроводной трубы, – перешёл на прозу немного растерявшийся герой, трясясь от возбуждения.
– Ни беда, – поставив горшок с цветком на тумбочку возле кровати и кокетливо скидывая с себя белый халатик, томно прошептала медсестра. – Вынимай свою «колбаску» и порадуй пока ею МОЮ «киску». Надеюсь, ты меня так рьяно будешь вертеть на своей «карусели», что от головокружения я окончательно «сойду с ума» от тебя…
Долго уговаривать героя оголённой девушке не пришлось. Пётр Кондратьевич, в одно мгновение, тоже сбросил с себя белый халатик со скоростью ящерицы, отбросившей свой хвост, и стряхнул с ног громоздкие валенки, да так рьяно, что один валенок чуть не сбил с тумбочки цветок, а второй «просвистев» над головой голой Машеньки улетел на кухню. Откуда через секунду донёсся громкий «БАЦ-Ц-Ц-Ц-Ц».
Пётр Кондратьевич, от резкого и звонкого звука зажмурился.
– Простите, ради Ленина, Сталина и всей Коммунистической партии, – виновато запричитал с кухни ассистент профессора, вновь ворвавшись в эротическую фантазию пациента. – Я нечаянно споткнулся о ведро и пролил всю талую воду. Профессор теперь меня убьёт.
– Не-е-е-ет, энто я табя убью! Вперёд профессора! – открыв глаза, истошно заорал на Ванечку Пётр Кондратьевич, неистово выглядывая из-за приподнятого в паху одеяла. – Я тока задремал, а тут ты со своённым поганым ведром впёрся в мой сон. Я от страха чуть не обделался! Твоё счастье, что во мне говна нет. А то бы табе щас пришлось не воду по всей кухне собирать, а дерьмо по всей лаборатории. Уйди с глаз моих долой, от греха подальше! Пока я табе энто ведро на башку не надел и банку с тампонами в жопу не вставил!
– Да ухожу я, ухожу. Не кричите, – напугано косясь на кровать, уведомил пациента ассистент профессора, торопливо перемещаясь с пустым ведром от кухни к выходу. – Пойду снова снег собирать, пока профессор не пришёл, – пояснил Ванечка, быстро напяливая на себя тулуп и валенки.
– Сгинь, нечистая! – громогласно завопил оставшийся без «награды» «герой» и, схватив с обеденного столика пустую кружку, швырнул ею в ненавистного «разрушителя» его эротических фантазий. – Чтоб ты тама окочурился на морозе, «погань внезапная»! Чтоб табя там олени обоссали, «снеговик» ты, пустоголовый! Чтоб табе поп свечку поставил «за здравие», и не просто поставил, а прямо в твою атеистическую задницу!..
Ещё минут пятнадцать слышал ассистент профессора в свой адрес доносившиеся через окно лаборатории проклятия, наполняя на улице ведро снегом. После чего крики пациента и пурга на улице стали постепенно стихать и в конце концов полностью умолкли.
Глава 6. Путешествие в Америку
на «подземной лодке» или противостояние буржуазного белого гриба с красноголовиком
Прооравшись, Пётр Кондратьевич почувствовал некое облегчение в душе, и его самообладание вернулось. Пребывая в умиротворённой тишине, ему уже не хотелось всё метать и крушить, а хотелось мечтать и курить.
Приподнявшись в постели, заядлый курильщик окинул взглядом лабораторию и, не найдя то, чем можно было бы «подымить», вернулся к мечтаниям.
В этот раз он мысленно сел на воображаемый подземный поезд, который Машенька назвала таинственным словом «МЕТРО», и поехал на нём в Америку.
Пётр Кондратьевич наивно полагал, что под землёй поезд может «срЕзать» путь и пересечь Планету напрямую, через центр Земли, тем самым вдвое сократив расстояние до находившейся на противоположной стороне Планеты далёкой страны. А сам поезд он представлял в виде нескольких, сцепленных между собой, подводных лодок. Этаких «ПОДЗЕМНЫХ ЛОДОК», только не плывущих, а «ползущих» под землёй с большой скоростью. В его понимании вагон «подземного поезда» должен был быть гораздо меньших размеров, нежели вагон обычного поезда, и у него должна была быть не квадратная, а овальная форма «снаряда». Естественно, он должен был быть герметичным, чтобы вовнутрь не попадала земля с песком, и, конечно, БЕЗ окон.
– Что можно увидать в окно, быстро передвигаясь под землёю? – недоумевая, спрашивал сам себя Пётр Кондратьевич и тут же сам себе уверенно отвечал: – НИЧАВО. Тока темноту. Не то что червей, даже корни крупных деревьев невозможно разглядеть, несясь с большой скоростью под лесами и долами. Кроме того, случайно выпавший в тоннеле из земли камень могёт запросто разбить окно поезда и нанести увечья человеку.
Завершив внутренний монолог, Пётр Кондратьевич вернулся в воображаемый подземный поезд, только теперь через верхний люк (именно так представлял себе вход в вагон «подземной лодки» бывший купец), закурил почитаемую им кубинскую сигару «La Gloria Cubana», поставил перед собой на столик из красного дерева стакан настоящего китайского чая «императорский» в золотом подстаканнике, развалился на удобном мягком диване, обитом бархатом, и, открыв свежий номер своей любимой газеты «Санкт-Петербургские ведомости», начал коротать время «в пути».
Пётр Кондратьевич почему-то ощущал себя не обычным пассажиром, а царственной особой, этакой важной «птицей», а точнее – богатым важным «кротом» в меховой шубе, инкогнито путешествующим под землёй в вагоне повышенной комфортности, больше напоминавшем шикарные апартаменты фешенебельного отеля, нежели привычный взгляду обычного человека стандартный плацкартный вагон.
– Да-а-а, по всей вероятности, я не избавилси от своейных барских замашек. А таким я комсомолке Машеньке вряд ли приглянусь, – здраво размыслил Пётр Кондратьевич и быстро «пересел» в вагон попроще.
В этом вагоне бывший купец сидел в своих фантазиях уже на деревянной скамейке, курил замусоленную папиросу, а в руках держал свёрнутую в трубочку революционную газету «Искра».
Вагон был выкрашен в зелёный цвет военного образца с нарисованными красными окнами, а на стенах висели точно такие же, как и в секретной лаборатории, портреты Ленина и Сталина.
– Тьфу, – с отвращением брезгливо поморщился бывший купец. – Я похож на люмпена-пролетариата, тока что доевшего в канаве лошадь. Ну не способна такая ЦАЦА, как Машенька, обратить внимание на такое ничтожное существо, как сей мерзкий тип. Хоть убейте.
– Как скажете, – сурово произнёс неожиданно вошедший в тот же вагон товарищ Юровский и, взведя боёк пистолета, хладнокровно навёл его на «недобитого буржуя».
– Нет, не стреляйте! Я избавлюсь от сих барских замашек! Клянусь вам! – истошно заорал Пётр Кондратьевич и, крепко зажмурившись, вытянул перед собой обе руки, закрываясь ими от выстрела.
– Вы что, пугали его расстрелом? – удивлённо спросил энкаведешник, строго кивнув головой в сторону корчившегося перед ним бывшего купца.
– Никак нет, товарищ Красноголовиков, – растерянно пробормотал профессор, с неменьшим удивлением взирая на подскочившего в кровати пациента.
Пётр Кондратьевич, услышав знакомый голос, замер, медленно приоткрыл глаза и, увидев сквозь пальцы вытянутых перед собой рук стоявшего рядом с профессором энкаведешника в военной форме, снова зажмурился.
– Возможно, у пациента в детстве была какая-то психологическая травма, связанная с человеком в военной форме, – задумчиво предположил Елисей Афанасьевич, почёсывая затылок. – Но, судя по заспанному лицу пациента, это, скорее всего, обыкновенная реакция на увиденный во сне кошмар.
– А сейчас он до сих пор пребывает во сне или уже бодрствует? – тихонько, чтобы не разбудить, возможно, спящего человека, спросил у профессора товарищ Красноголовиков, склонив голову к его уху.
– Подозреваю, что в данную секунду у него «пограничное» состояние, – утвердительно ответил Елисей Афанасьевич, окинув пациента опытным взглядом.
В то время, пока вошедшие в лабораторию профессор с энкаведешником шептались между собой, обсуждая странную реакцию пациента на их приход, Пётр Кондратьевич успел немного успокоиться от того, что товарищ Юровский оказался простой фантазией, но в то же время успел и сильно напрячься от того, что красноармеец с фамилией Красноголовиков заявился к нему наяву, и у него тоже был с собой пистолет.
Сменившийся один страх на другой даже успел нарисовать в голове бывшего купца такую нелепую картину…
Будто бы он – это «белый (буржуазный) гриб», а товарищ Красноголовиков, соответственно – красный гриб «красноголовик», который решил очистить революционный «лес» от «белых», богатых, благородных элементов буржуазии.
– Пётр Кондратьевич, батенька, вам приснился страшный сон, или вас напугал военный мундир нашего гостя? – громко поинтересовался у своего пациента Елисей Афанасьевич, с осторожностью приближаясь к его кровати с товарищем Красноголовиковым.
Чтобы не подвести профессора, а заодно и избежать возможных расспросов незнакомого человека в военной форме о том, почему бывшему купцу грезится голенькая комсомолка Машенька и откуда оттаявшему «мамонту», проспавшему пятьдесят лет, известно о товарище Юровском, Пётр Кондратьевич изобразил на лице признаки «лёгкого помешательства» и начал импровизировать:
– Видите ли, Елисей Афанасьевич, до вашего приходу ко мне во сне явился Робинзон Крузо в красноармейской шинели и будёновке и спросил о трёх самых необходимых вещах, коие я взял бы с собою на необитаемый остров. Я в шутку ответил ему, что на необитаемый остров я взял бы с собою «золотую рыбку», бутылку со всемогущим Джином и «волшебную палочку». А он, замест того чтоб посмеяться, навёл на меня ружьё и, прицелившись прямо в моё бьющееся от волнения сердце, сурово предупредил об том, что «буржуйские замашки» не защитят «золотого мальчика» от свинцовой пули. И что спастися мне поможет лишь вера в светлое будущее, партбилет у сердца и заряженный «маузер», сжимаемый в мозолистой руке…
– А он мне нравится, – честно признался профессору товарищ Красноголовиков, уважительно качая головой и указательным пальцем перед носом проснувшегося пациента. – Продолжайте свой медицинский эксперимент и помните, что эта научная «бомба» должна морально уничтожить ваших капиталистических коллег и отбросить их «взрывной волной» на многие годы назад. Через пару дней его новые документы будут готовы, а через месяцок-другой мы сможем явить миру ПЕРВОГО СОВЕТСКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА ВО ВРЕМЕНИ! Представляю, как эти вздёрнутые англо-американские носы грустно повиснут, почуяв запах нашей победы, – восторженно воскликнул энкаведешник, радостно похлопал профессора по плечу и, алчно взглянув горящими глазами на смирно лежавшую на кровати «научную бомбу», воодушевлённо покинул секретную лабораторию.
– У-ф-ф, – с облегчением выдохнул профессор и провёл ладошкой по мокрому лбу. – Кажется, пронесло.
– Судя по вашей реакции, Елисей Афанасьевич, энтот военный человек пришёл сюды, чтоб кого-то из нас двоих расстрелять, а в итоге помиловал обоих, – в шутливой манере попытался разрядить напряжённую обстановку Пётр Кондратьевич, видя, как профессора до сих пор потряхивает от волнения. – Поведайте, ежели не секрет, кто энтот добрый человек и почему вас от него ПРОНЕСЛО?
– Этот военный человек – главный куратор нашего научного эксперимента. И от него зависит наше будущее, – с придыханием объяснил Елисей Афанасьевич, вытягивая указательный палец к небу.
– Говоря иными словами, ежели бы ему не приглянулось то, что он увидал, то меня бы «усыпили» как боле ненужную лабораторную крысу, а вас, профессор, бы перевели в обычный военный госпиталь бинтовать раненых? – иронично предположил Пётр Кондратьевич, незаметно посмеиваясь над тем, с какой лёгкостью этот тщедушный пожилой атеист передал их судьбы не в руки Господа, а в окровавленные руки военного профессионала, для которого «убить человека» – это всё равно что повару оторвать голову петуху, чтобы сварить из него суп.
– Да, что-то наподобие этого, – продолжая глубоко вздыхать, грустно подтвердил профессор и тут же радостно заулыбался. – Но сейчас нам это не грозит. Перед нами только что «включили зелёный свет» и продлили «проездной абонемент» ещё на пятьдесят лет. Так что предлагаю это важное событие прямо сейчас и отметить.
Азартно потирая ладошки, профессор направился к прозрачному стеклянному шкафу с медицинскими препаратами и, вынув из него заполненный пузырёк, потряс им перед собой:
– Сейчас мы с вами, Пётр Кондратьевич, спиртику бахнем. Так сказать, за ваше новое рождение и за рождение нового этапа нашего научного эксперимента.
– С превеликим удовольствием, – бодро поддержал идею профессора психически истощённый пациент, давно мечтающий снять таким образом стресс накопленный за последние пару дней после пробуждения.
– Только вы, батенька, сильно не увлекайтесь. Ваша печень ещё очень слаба и может омрачить нашу с вами общую радость, – строго предупредил Елисей Афанасьевич, отстраняя руку с пузырьком на недосягаемое расстояние для больного. – Поэтому мы с вами выпьем чисто символически. По «капельке».
– А вас не пужает то, что моя нервная система не выдержит всех энтих эмоциональных потрясений и омрачит нашу с вами общую радость вперёд печени? – ехидно поинтересовался у профессора любитель крепких напитков, видя, как пузырёк с исцеляющим душу «эликсиром» отдаляется от него в противоположную сторону.
– Но я же давал вам валерьянки? – напомнил забывчивому симулянту профессор, ища взглядом подходящую пустую «тару» для смешивания спирта с водой.
– Профессор, ну я же не кот… Меня лучше успокаивает водочка, а не валерьяночка, – жалобно простонал Пётр Кондратьевич и нервно задёргал левым глазом, демонстрируя Елисею Афанасьевичу высокую степень расшатанности своих нервов.
– Ладно, так и быть, налью вам граммов двадцать ради столь радостного события, раз уж обещал, – усмехнувшись, сжалился над артистичным пациентом профессор, смешивая в пробирке спирт с водой. – Но только с условием, что вы закусите выпитое овсяным отваром.
– Ну, вы и хитрец, профессор, – захохотал Пётр Кондратьевич, перестав дёргать глазом. – Я же нисколечко не захмелею. Вы бы ашо мне предложили двадцать граммов водки запить литром огуречного рассола.
– А вы хотели бы «нажраться» как свинья, облевать здесь всё, обоссаться, а утром, на рассвете, «опохмелиться» девятью граммами свинца, которыми нас щедро угостит товарищ Красноголовиков? – попытался угадать желание пациента мудрый «прорицатель», сосредоточенно разливая готовый напиток равномерно по двум пробиркам.
Бывший купец, резко перестав смеяться, побледнел, и его праздничное настроение вмиг улетучилось.
– Не бойтесь. Никто нас не расстреляет, – поспешил успокоить и приободрить поникшего пациента профессор, увидев сквозь пробирки его подавленное состояние. – Но и вы должны помнить о том, что отныне вы отвечаете не только за свою жизнь, но и за весь наш дружный коллектив. Случись с вами какая-нибудь беда – проблемы будут у всех. Я понимаю, что вы к этому относитесь достаточно легкомысленно. Ведь вы, по большому счёту, в случае смерти, ничего не теряете. Так как сейчас вам фактически и физически столько же лет, сколько и было до заморозки. Умерли бы вы от холеры «вчера», или завтра умрёте с похмелья, для вас большой разницы нет. А, например, для меня это будет равносильно потере пятидесяти лет моей жизни. Моей ЛУЧШЕЙ жизни, которые мне уже никто не вернёт. Это вы проспали пятьдесят лет, будто одну ночь, и проснулись, не постарев ни на один день. А я эти пятьдесят лет провёл возле вашего заледеневшего тела, трясясь над ним и оберегая его целыми днями и бессонными ночами. Представляете, что будет со мной, если с вами, не дай бог, сейчас что-то произойдёт? И это ещё ничего, если я просто сойду с ума… В этом случае моя жизнь только поменяет форму и станет мифической, беззаботной сказкой, не имеющей смысла и морали, с окружающими меня, такими же странными, как и я, персонажами. А если меня парализует, и я превращусь в онемевший молчаливый «овощ»? Моя и без того несчастная семья, неделями, месяцами, годами не видящая своего мужа, отца, деда, станет ещё более несчастной, если им вместо мужа, отца и деда вернут молчаливый «овощ», на который они неделями, месяцами и годами вынуждены будут смотреть с утра и до вечера.
– Простите меня, профессор, за моё безрассудство, – виновато потупив взор, произнёс Пётр Кондратьевич, нахмурив брови. – С одной стороны, я понимал, что ваш научный подвиг, коий вы совершили, бесценен. Ведь вы не просто спасли мне жизнь, а практически дали мне НОВУЮ. Для меня вы, опосля всего энтого стали таким же родным человеком, как супруга и сын. Да вы, практически, стали моим вторым отцом. Но, с другой стороны, я действительно до конца не осознавал ту цену, коию вы заплатили за энто, и продолжаете платить ныне. Я не давал себе отчёта в том, что, ежели я умру, то вам, сии «уплаченные» годы, действительно никто не вернёт. Я хоть и не успел пока «нажраться», но почувствовать себя эгоистичной «свиньёю» уже успел.
– Не драматизируйте, – добродушно, по-отцовски улыбнулся профессор. – Я делал это по доброй воле и по собственному желанию. Ведь там был и мой научный интерес. Кроме того, вы уплатили за это немалые деньги. И если бы не вы, то, скорее всего, я не состоялся бы как учёный, и эту мою лабораторию закрыли бы уже в 1901 году. Поэтому моя благодарность вам столь же велика. А если учесть то, что я вас считаю своим научным «детищем», то, соответственно, вы для меня тоже как родной сын.
– Ну, тодА давайте, «папенька», за то и выпьем, – предложил Пётр Кондратьевич, поудобнее усаживаясь в кровати.
– Давай, «сынуля», – согласно кивнул профессор и протянул пациенту одну из пробирок. – Только подождите пока, не пейте. Я сейчас принесу вам «закуску».
– А куриного бульончика у вас там, случайно, не завалялось? – с надеждой в голосе спросил у Елисея Афанасьевича Пётр Кондратьевич, беря из его рук пробирку. – А то я овсяный отвар нынче уже откушивал.
– А хотите, я вам сладкий «гоголь-моголь» из сырого яйца взболтаю? – находчиво предложил профессор, радостно подмигнув пациенту.
– Мне не хотелось бы вас утруждать и долго «греть» в руках энти несчастные двадцать граммов водки, – вежливо отказался от десерта искушённый гурман с купеческим прошлым, сделав «жалостливое лицо». – Поэтому давайте «согреем» наши души сим стерильным, как и вся наша отечественная медицина, спиртным напитком и «закусим» выпитое согласно русской традиции троекратным поцелуем.
– Ну-у-у, такой тост грех не поддержать, – усмехнулся профессор, обтирая рукавом халата рот.
После чего «близкие родственники» звонко чокнулись пробирками и, опустошив их до дна, скрепили свой «родственный союз» троекратным христианским поцелуем.
Глава 7. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке
Откровенный мужской разговор о бабах, о тяжёлых судьбах, больших сосульках и цветах…
Минут тридцать, чуть захмелевшие от выпитого натощак, биологический «отец» с биологическим «сыном» изливали друг другу душу, подробно повествуя о тяжёлых ударах судьбы и встречающихся на их жизненном пути «чёрных кошках», периодически перебегавших им дорогу.
Пётр Кондратьевич в основном жаловался на психологические травмы, полученные им в детстве: об отцовских карасиках да о несчастной «первой любви». А Елисей Афанасьевич – о многочисленных завистниках, то и дело «вставляющих палки в колёса» его разгоняющейся профессиональной карьеры.
А когда заботливый «отец» всё же уговорил «сына» съесть разогретый овсяный отвар, а тот, в свою очередь, уговорил «отца» выпить под «горячее» ещё по двадцать граммов разбавленного спиртика, их беседа приобрела более откровенный характер.
– Елисей Афанасьевич, ужель вам опосля всех энтих интриг и «выстроенных» вокруг вашего научного эксперимента препонов не хотелось плюнуть на всё, отвезти меня к реке Лена и отправить сию глыбу льда в долгое плавание к Северному Ледовитому океяну, в коем давно «бороздят» застывшие во льду мамонты?
– Что вы такое говорите! – возмутился профессор и раскраснелся ещё сильнее, только в этот раз уже от негодования, а не от алкоголя. – Вы никогда не были для меня пустой «глыбой льда». Я всегда относился к вам, к замороженному, как к живому человеку. Я разговаривал с вами, делился с вами своими переживаниями, успехами и неудачами. Я рассказывал вам свежие новости, вытаскивал вас на мороз, когда аварийно отключали электричество и купленная мной на ваши деньги немецкая холодильная камера не работала.
– Теперича понятно, отчего меня во время пятидесятилетнего сна постоянно знобило, – сделал про себя логический вывод Пётр Кондратьевич, продолжая внимательно и молча слушать трогательную тираду погрузившегося в приятные воспоминания профессора.
– А однажды я даже познакомил вас со своей невестой, моей будущей женой, которая меня к вам ревновала и немного обижалась на меня за то, что я провожу больше времени с вами, чем с ней, – улыбаясь, произнёс Елисей Афанасьевич, и в его глазах навернулись слёзы. – Позже я постоянно показывал вам наши общие семейные фотографии, в том числе своих постепенно растущих дочерей, а недавно я перед вами хвастался фотографией первого внука.
– Как энто ми-и-и-ило, – расчувствовавшись, протяжно проскулил Пётр Кондратьевич, сложив бровки «домиком». – Но как вы всё успевали: познакомиться со своею будущей невестой, жениться, «наделать» детей? Вы же проводили большую часть свово времени в лаборатории?
– В этом суровом климате, чтобы не замёрзнуть и не превратиться в ледышку, нужно постоянно заниматься любовью, а для этого нужна партнёрша и немного свободного времени, – отшутился профессор, краснея теперь уже от стыда. – Вот мне и пришлось пойти на поводу у своего инстинкта самосохранения и обзавестись женой. Ну а у тех, кто постоянно занимается любовью с ЖЕНОЙ, вскоре и появляются дети.