Облако тепла, шума и сигаретного дыма поглотило Мирей, когда она открыла дверь и шагнула через порог Cafе de Flore. Она обошла вокруг колонн, направляясь в дальний угол комнаты к деревянной стойке бара, как ей было поручено. На банкетке возле двери группа солдат в нацистской форме громко рассмеялась, и один щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официанта и заказав очередную бутылку вина. Когда Мирей прошла мимо, один из них вскочил на ноги, загородив ей проход. Ее сердце бешено заколотилось о грудную клетку при мысли о том, что он прикажет показать ему содержимое ее сумочки и сможет прочитать скрытое на страницах газеты послание. Но вместо этого он отвесил изысканный поклон и сделал вид, что предлагает ей свое место под хриплые одобрения своих товарищей.
Подавив свой первый порыв – плюнуть ему в лицо, а затем второй – развернуться и бежать, Мирей умудрилась сымитировать вежливую улыбку. Дипломатично покачав головой, она прошла мимо солдата и направилась к столу в дальнем углу, где седовласый мужчина в шелковом галстуке с рисунком пейсли сидел, потягивая кофе со сливками и читая собственный экземпляр Le Temps.
Мужчина положил свою газету и поднялся на ноги, когда она подошла, и они обнялись, как будто хорошо знали друг друга. На секунду она вдохнула аромат его дорогого одеколона, от которого веяло нотками кедрового дерева и лайма, а затем уселась на банкетку напротив него.
Появился официант, и мужчина заказал ей кофе; в это время она небрежно вытащила свернутую газету из своей сумочки и положила ее поверх той, что уже лежала на столе. Мужчина полностью проигнорировал это, отодвинув оба экземпляра в сторону, чтобы он мог наклониться к ней, как это сделал бы любовник.
– Я месье Леру, – сказал он. – А ты, насколько я понимаю, Мирей? Приятно встретить нашего нового товарища по борьбе.
Она кивнула, чувствуя себя неловко и застенчиво, не зная, что сказать этому человеку, о котором ей не было известно абсолютно ничего, хотя сам он совершенно определенно что-то о ней знал.
Она выполнила свою задачу, и теперь ей не хотелось ничего, кроме как выскользнуть из кафе и поскорее вернуться в свою спокойную и безопасную мансарду. Но она заставила себя сидеть, улыбаться и кивать, притворяясь, что полностью поглощена происходящим.
В разговоре между ними возникла минутная пауза, когда появился официант и поставил чашку кофе перед Мирей, подсунув счет под пепельницу в центре стола. Когда был принесен кофе, месье Леру воспользовался этой возможностью, чтобы как бы мимоходом засунуть обе газеты в карман пальто, небрежно висевшее на спинке его стула.
Он наблюдал за тем, как она держала фарфоровую чашку и осторожно дула на ее содержимое, пока не охладила его достаточно, чтобы сделать глоток. Кофе был не так уж плох, немного водянистый, но не слишком отдающий горечью цикория.
– Итак, вы – одна из швей Делавина? И что сейчас творится в мире моды? Я слышал, что всем крупным модным домам были предоставлены специальные лицензии, позволяющие им продолжать торговлю. Похоже, наши немецкие друзья любят одевать своих жен и любовниц в лучшие французские наряды.
Он говорил ровно, его голос был приятным и располагающим к общению, но в его интонациях она обнаружила скрытое презрение к врагам-оккупантам.
– Мы заняты как никогда, – согласилась она. – Даже если работать в две смены, мы вряд ли сможем удовлетворить весь спрос. Каждая девушка в Париже, любящая хорошо одеваться, жаждет заполучить новый костюм и подходящее по сезону вечернее платье. Несмотря на то, что правительство нормирует продукты питания и топливо для наших домов; оно в придачу гарантирует, что пуговицы и тесьма не нормируются. Однако иногда бывает сложно получить достаточно материала, а цены на него неслыханные.
Месье Леру кивнул.
– В какую странную площадку для игр превратился Париж для немцев. В то время как его исконные обитатели голодают и замерзают, вновь прибывшие устраивают дефиле мирового класса в лучших одеяниях, пьют марочные вина и развлекаются в Мулен Руж.
Снова Мирей поразилась тем фасадом невозмутимости, который он воздвиг вокруг себя, пока вел беседу; лишь горечь тона противоречила той картине приятного общения, которую он изображал.
Допивая уже остывший кофе, месье Леру задал ей несколько вопросов об atelier: в чем заключается ее работа, сколько всего там швей и кто из девушек живет над магазином.
Когда она поставила свою пустую чашку обратно на блюдце, он протянул руку к ладони Мирей. Для случайного наблюдателя это выглядело бы точь-в-точь как жест романтической близости.
– Спасибо за помощь, Мирей, – сказал он. – Интересно, вы могли бы помочь нам немного больше? Хотя должен предупредить вас: то, что я собираюсь вам предложить, по-настоящему опасно. Я серьезно.
Она улыбнулась ему и убрала свою руку, изображая застенчивость.
– Я хочу сделать все возможное, чтобы помочь, месье.
– Тогда для вас вполне может найтись подходящее задание. Наш общий друг, красильщик, даст вам знать. Спасибо за встречу, Мирей. Берегите себя.
Она встала, отодвигая свой стул, беря пальто и сумку.
– Вы тоже, месье Леру.
Когда она вышла из кафе, то оглянулась назад, туда, где мужчина с песочными волосами и галстуком с узором пейсли расплачивался с официантом.
Он встал и повел плечами. И она запросто разглядела уголок сложенной газеты, едва заметно торчавший из его кармана.
* * *
За высокими окнами пошивочного зала декабрьское небо приобрело мутный металлический оттенок, похожий на мундиры нацистских оккупантов, как будто оно также отбросило всякую надежду и капитулировало перед новым порядком. Блики лампочек над головой казались Клэр такими же яркими, как прожекторы, рассеивающие темноту для самолетов союзников, лучи которых можно было увидеть даже на большом расстоянии, если выглянуть из-за затемнения, которое ночью закрывало мансардные окна. Она поднесла лиф алого вечернего платья из cr?pe de Chine[6 - Крепдеши?н – вид шёлковой креповой ткани с умеренным блеском (фр.).], над которым работала, чуть ближе к лицу, когда стежки начали разбегаться и расплываться, так как ей приходилось изрядно напрягать глаза в течение нескольких часов подряд. Она сидела у самого окна, там, где ее стул продувало насквозь, но все равно ни за что не поменялась бы с кем-нибудь из других швей, занимавших места поблизости от чугунных радиаторов у дальней стены. Для работы ей требовалось как можно больше света. Да и радиаторы эти в теперешние времена не выделяли достаточно тепла, так как уголь для подвальной печи был очень строго нормирован. Печь часто ломалась и порой не зажигалась целыми днями, но в камине угля было достаточно, чтобы всегда держать его зажженным в салоне, дабы пришедшие на примерку клиенты не замерзли.
Клэр и ее напарницы становились все худее, пытаясь выжить на тех скудных пайках, за которыми им приходилось выстаивать длинные очереди по выходным. Когда она окинула взглядом стол, ей в глаза особенно бросилось то, как свет отбрасывает темные тени на их ввалившиеся щеки и глаза. Их фигуры, в плотно облегающих белых халатах, казались пухлыми, у некоторых девушек пуговицы на них выпирали и буквально отрывались. На самом же деле эту иллюзию создавали слои разносортного платья, которое надевалось под халаты, чтобы не пропустить холод, пока они работали в atelier.
Мастерская Делавин Кутюр была загружена заказами как никогда, поэтому подготовка к Рождеству оказалась даже более беспокойной, чем в предвоенные годы. Пока в Европе разгоралась война, Париж как будто стал местом роскоши, далеким от происходящего за его пределами, поэтому создавалось впечатление, что все находившиеся в нем немцы только и делали, что покупали на черных рынках провизию, вино и дизайнерские платья для своих жен и любовниц. Оставалось только гадать, какое количество их денег осело в стране теперь, когда обменный курс валюты взлетел почти до двадцати франков за рейхсмарку.
Даже немки, получившие назначение в Париж для содействия местной администрации, могли позволить себе покупать платья от кутюр. Продавщицы в салоне про себя яростно ругали их «серыми мышами»: настолько неопрятными и неряшливыми те выглядели, приходя на примерку.
Мадемуазель Ваннье вышла из комнаты на несколько минут, чтобы принести еще одну стопку тонкого неотбеленного муслина, который использовался для макетирования более сложных предметов одежды. После того, как они были раскроены и смётаны, эти toiles[7 - Здесь: макеты, детали (фр.)] снова были разрознены и использованы в качестве шаблонов, чтобы убедиться, что более дорогие ткани, используемые для готовой одежды, были скроены аккуратно и с минимальными потерями.
Воспользовавшись отсутствием мадемуазель Ваннье, Клэр присоединилась к болтовне и сплетням с другими швеями, сидевшими за столом: по слухам, одна из моделей салона вступила в связь с немецким солдатом, и тут мнение девушек разделилось. Некоторые испытывали подлинный шок и отвращение, другие же интересовались: а что делать девушке? Французов в городе сейчас осталось так мало, ведь любой трудоспособный мужчина, которому удалось выжить, отправлялся работать на фабрики и в лагеря Германии, и молодым француженкам приходилось поневоле выбирать: остаться в старых девах или быть изнеженной и избалованной богатым немецким любовником.
Из-под ресниц Клэр взглянула на Мирей, сидевшую рядом. В эти дни она казалась такой отстраненной. Мирей больше не участвовала в девичьей болтовне, стараясь сосредоточиться на своей работе. Теперь она всегда была занята, ничем не напоминала живую, веселую подружку, какой была до оккупации, и, казалось, большую часть времени была погружена в свои мысли. Даже по вечерам и в выходные дни она оставалась замкнутой, часто пропадала неизвестно куда и не приглашала Клэр с собой. Расспрашивать Мирей не имело смысла, как поняла Клэр, поскольку подруга в ответ только грустно улыбалась и качала головой, отказываясь отвечать. Возможно, она действительно играла в свое «сопротивление», как и грозилась, едва вернувшись в Париж, но Клэр не могла понять, какую пользу подобные игры могут принести их родине. Однако если Мирей приспичило ввязяться в шпионскую авантюру и водиться с какой-то компанией, пусть себе тешится.
Но Клэр действительно скучала по дружбе, которую они когда-то разделяли. На данный момент в комнатах над магазином спали только две другие девушки, они были из другой смены, поэтому, как правило, исключали Клэр из своих развлечений, предполагая, что она будет проводить свободное время с Мирей.
Клэр отрезала нитку и стала разглаживать алую ткань, наслаждаясь чувством, доставляемым этой роскошью. Ее пальцы, загрубевшие от холода и работы, слегка зацепились за креп.
Потирая большим пальцем потрескавшуюся кожу на кончиках остальных пальцев, Клэр мысленно перенеслась обратно в годы, проведенные в Порт-Мейлон. После того, как ее мать умерла от пневмонии, спровоцированной сыростью, холодом и истощением, оставив свою единственную дочь с наследством из серебряного наперстка и подушечки для булавок, наполненной кофейной гущей, Клэр пришлось взяться за штопку носков и починку одежды отца и четырех старших братьев. Булавки и иголки быстро ржавели на морском воздухе, и ей приходилось часто останавливаться, протирая их наждачной бумагой, чтобы они не затупились и не испачкали ткань рубашек отца и братьев маленькими коричневыми отметинами, так похожими на высохшие капельки крови. Пока она сидела за шитьем рядом с кухней, которая теперь стала ее домом, ее и без того израненные пальцы покрывали все новые и новые трещины, но в ней понемногу зрела решимость сделать доставшееся наследство из иголок и булавок своим пропуском в лучшую жизнь. Ведь это было все, чем она обладала. И ей нужно воспользоваться всем этим, чтобы не последовать по стопам матери и избрать свой собственный путь. Клэр не выдерживала мыслей о могиле матери в церковном дворе на холме. Вместо этого она предпочитала думать о возможной жизни в другом месте, где все исполнено элегантности и утонченности. Поэтому она сосредотачивалась на том, чтобы ее швы становились все тоньше и аккуратнее, чтобы шитье было быстрым, но тщательным.
Ее раздумья о столь приятных для нее вещах были своего рода способом хотя бы на время убежать от грубого, требующего постоянной покорности воспитания в доме, полном мужчин, проводящих все свое время в попытках удержать рыбацкие сети от цепкой хватки холодных атлантических вод. Когда ее отец и братья уходили в плавание, она предлагала соседям по поселку свои услуги по пошиву, получая за это по несколько су, которые хранила в старом носке, упрятанном на самое дно ее швейной корзинки. Носок понемногу становился все тяжелее и растягивался под весом копившихся в нем монет. Однажды она пересчитала свои деньги и обнаружила, что у нее их достаточно на билет до Парижа.
Ее отец едва отреагировал, когда она сказала ему, что уезжает. Она подозревала, что это будет для него больше облегчением, чем что-либо еще, ведь надо будет кормить на один рот меньше. И Клэр чувствовала, что она своим присутствием все сильнее напоминает ему о мертвой жене, ее матери, и это напоминание, вероятно, пронзало его сердце чувством вины всякий раз, когда он смотрел на нее. Он должен понимать, что ей негде будет жить, поэтому он не вправе обвинять ее в том, что она хочет уехать. Он отвез ее на станцию в Кемпере и похлопал по плечу, когда пришел поезд, взяв ее сумку и протянув ей, когда она поднялась по ступенькам в вагон: вот и все благословение, на которое он оказался способен, но даже оно превзошло ее ожидания.
Отложив лиф от красного вечернего платья, она вздохнула. Что ж, выходит, она добралась до Парижа только для того, чтобы война помешала ее планам построить лучшую жизнь. И теперь она проводила дни, по-прежнему скорчившись над рутинным шитьем, постоянно мерзла и голодала еще сильнее, чем дома.
Ее охватил короткий приступ жалости к себе и тоски по дому при мысли о семье, которую она оставила в Порт-Мейлон. Она представила себе веселые ухмылки своих братьев, когда они возвращались домой в коттедж на набережной: Тео взъерошивает ей волосы, а Жан-Поль поднимает крышку с горшка, в котором на ужин готовились морепродукты, чтобы попробовать, как удалась тушеная рыба, пока Люк и Марк стягивают с себя ботинки у входной двери. Неужели теперь, когда она исчезла оттуда, их рубашки остаются непочиненными, а носки – незаштопанными? Ей не хватает звука их смеха и милого поддразнивания, да и незаметного присутствия их отца, когда он сидит в своем кресле, сплетая веревки или распутывая сети. Забавно, подумала она: стоит им оказаться дома, и ты сразу чувствуешь себя словно в толпе, но стоит им уйти, и крошечный коттедж начинает казаться слишком большим и пустынным.
Она отмахнулась от нахлынувших воспоминаний, подумав, что еще никому не помогало погрязнуть в жалости к самому себе. Осторожно вонзив иглу обратно в подушечку, доставшуюся от матери, она напомнила себе, как далеко она продвинулась, несмотря на трудности. По сравнению с рыбацкой деревушкой в Бретани, большой город был местом безграничных возможностей. Ей просто нужно было приложить еще немного усилий, сделать еще один рывок, чтобы эти возможности сами нашли ее.
Гарриет
Произошел еще один теракт. Город потрясен шоком, а заголовки кричат о его страданиях по всему миру. Париж уже пошатнулся от жестокого нападения на сотрудников в офисах Charlie Hebdo[8 - Charlie Hebdo – французский литературно-художественный еженедельный журнал политической сатиры, Публикует карикатуры, репортажи, дискуссии и анекдоты нонконформистского характера. Занимая левые и светские позиции, высмеивает политиков, ультраправых, ислам и христианство.] в январе, и теперь боевики убили почти сотню зрителей в театре Батаклан, держа группу выживших в заложниках в течение нескольких часов, прежде чем французская полиция смогла успешно завершить осаду. Репортажи пестреют сообщениями об отнятых жизнях, сама жизнь меняется самым невообразимым образом, происходят отвратительные вспышки жестокости. Такое трудно читать, но и не делать этого просто невозможно.
Папа звонит мне:
– Ты уверена, что находишься в безопасности? Почему бы тебе не вернуться домой?
Я пытаюсь заверить его, что мне ничего не угрожает, где бы я ни находилась, хотя меня каждый раз одолевает беспокойство, когда я иду по улице. Мое сердце обливается кровью, когда я читаю очередной репортаж о несчастных жертвах. Большинство из них были молоды, примерно того же возраста, что Симона и я. Но мы стараемся сосредоточиться на нашей работе; беспрестанные вопросы заставляют нас трудиться усерднее.
С девяти до пяти офис наполнен тихим гулом разговоров и чуть слышными звонками телефонов. Мы с Симоной поочередно исполняем работу администратора, и я всегда чувствую ответственность за то, что являюсь первым контактным лицом для клиентов «Агентства Гийме». Несмотря на то, что сама компания не слишком крупная, она обладает серьезной значимостью: среди ее клиентов – несколько подающих надежды дизайнеров, производители брендовых аксессуаров класса люкс и молодая компания по производству экокосметики. Конечно, у крупных кутюрье есть свои собственные пиар-команды, но Флоренс сумела занять свою нишу в непростом мире парижской моды. Она обладает чутьем на многообещающие молодые таланты и умеет находить творческие способы продвижения своих продуктов. За эти годы она заслужила уважение своих сверстников и создала завидную сеть контактов. Так что, по прошествии многих дней, меня уже не удивить беседой с бывшей супермоделью, которая теперь разрабатывает собственную линию купальников. Или разговором с редактором глянцевого журнала, ехидным молодым дизайнером обуви, а также его «музой», которая носит обтягивающий комбинезон с парой самых головокружительных платформ, украшенных, ко всему прочему, золотыми ананасами.
Флоренс также дает мне возможность работать вместе с менеджерами по работе с клиентами, и я чрезвычайно горжусь первым пресс-релизом, который помогала составлять. Он о запуске последней коллекции обувного дизайнера. Эту коллекцию будут показывать на неделе моды в Париже через четырнадцать дней; менеджер по работе с клиентами показывает мне список получателей и просит отправить его. Когда я это делаю, мне приходит в голову идея.
– Кто-нибудь в Великобритании знает о том, какой способный дизайнер этот парень? – спрашиваю я.
– Пока нет. Нам трудно выйти на этот рынок, поэтому мы в первую очередь ориентируемся на Париж.