Онесто

Он передвигался с трудом, сильно наклонясь вперед, чтобы преодолеть ураганный ветер.

– Эй, – крикнул я.

В первый раз он меня не услышал.

– Эй, – попытался я снова.

Он обернулся на свет и, под яростным ливнем той ночи, приподнял над головой шляпу в знак приветствия.

– Зайдите, зайдите сюда! – На случай, если он меня не услышит, я призывно помахал ладонью в воздухе.

Он развернулся и пошел назад, ухватившись за забор теперь уже другой рукой и придерживая шляпу той, что осталась свободна.

Повозившись с калиткой, он вошел и, осторожно ступая, преодолевал ведущую к дому дорожку, пока в конце концов не добрался до крыльца.

Он остановился под хлещущим дождем прямо передо мной.

Мы стояли, зачарованно глядя друг на друга, – он на улице, а я под навесом.

– Вы насквозь промокли, – сказал я.

– Ну да, вы правы, – ответил он, оглаживая бороду. – Точно подмечено.

– Я бы дал вам зонтик, если бы он у меня был.

– Я бы им воспользовался, если бы вы мне его дали. – И он усмехнулся в усы.

– Может, хотите подняться наверх, чтобы немного обсохнуть, что скажете?

– Скажу: с удовольствием! – согласился он. – Я спрячусь от дождя с удовольствием. Если бы с неба лилось вино, я бы отказался! Однако льется вода.

Сделав еще пару шагов, он наконец тоже очутился на крыльце под навесом.

И затем прошел в дом и стал подниматься по лестнице.

Я поспешно шагал за ним следом, освещая фонариком ступеньки, чтобы он не споткнулся.

Оказавшись наверху, он, как вкопанный, замер посреди комнаты: с него текло столько воды, что на полу образовалась лужа.

Я помог ему снять плащ, выдал домашние тапки и разжег камин.

Темная комната осветилась всполохами пламени.

Предложив ему располагаться, я отправился на кухню, зажег плитку и приготовил для него чашку чая.

Когда я вернулся в гостиную, он сидел на самом краешке дивана, будто боялся его испачкать.

Я подал ему дымящуюся чашку, и он охватил ее обеими ладонями.

У него были грубые шершавые пальцы с крупными костяшками.

Поднеся керамическую чашку к своей длинной бороде, он приложил губы к краю, осторожно подул и сразу же сделал небольшой глоток.

Потом улыбнулся и поднял на меня взгляд.

В полутьме мне не удалось рассмотреть, какого цвета у него глаза.

– Такой ветер, что кажется, мир рушится, – сказал он, и это было правдой.

Со стороны леса доносился зловещий треск деревьев: их высокие стволы ломались под натиском урагана.

Он оглядывался по сторонам в уютном свете камина.

Я много слышал о нем и много раз видел его в деревне, но мне еще ни разу не доводилось с ним говорить.

– Вы ведь синьор Гвидо Конти́н, верно? – отважился я.

Он кивнул.

– Но люди зовут меня «Коньяк», и для этого прозвища есть причина. – Его усы растянулись в веселой ухмылке, а затем его внимание привлекла трепалка для шерсти, стоящая рядом с диваном.

– Это моей прабабушки Терезы, – сказал я, заметив его интерес. – Она занималась перенабивкой матрасов. Я нашел эту штуку на чердаке, почистил и теперь использую как подставку для фотографий.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк явно не слушал ничего из того, о чем я ему рассказывал.

Поставив чашку на столик у дивана, он оперся кулаками на подушки, собрался с силами и приподнялся ровно настолько, чтобы можно было подвинуться, не вставая.

И, ерзая по дивану таким образом, он постепенно подобрался к месту, с которого смог достать до трепалки, затем протянул руку над фото дедушки, отодвинул фото бабушки и, пару раз уронив стоявший там же подсвечник, ухватил пальцами маленькую черно-белую фотографию, вставленную в ржавую подкову.

Он поднес фотографию к глазам и большим корявым пальцем погладил лицо на ней, а затем медленно поднял на меня взгляд.

– Я не знаю, кто эта девушка, – почувствовал я нужным объяснить. – Я нашел эту фотографию несколько дней назад, когда забирался на гору. Мы были чуть выше приюта Антелао на плато Пьян-деи-Чаваи, и там, ровно в том месте, где отходит дорога, в выемке скалы, я увидел этот снимок. Он был наполовину придавлен камнем – оставлен созерцать вечность. И поскольку он уже был потрепан временем, я решил защитить его стеклом и вставить в рамку. Как только буря закончится и погода позволит, я отнесу его туда, где нашел, так что девушка на снимке сможет вновь любоваться восходами и закатами с высоты.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк молчал.

– Я пытался выяснить о ней что-нибудь у друзей, – добавил я. – Но у кого бы я ни спрашивал, никто не узнает ее лица. Там на обороте было что-то написано. Может, ее имя. Но теперь уже ничего не разобрать.

– Челе́сте, – чуть слышно выдохнул Гвидо Контин по прозвищу Коньяк: он произнес ее имя, даже не перевернув снимка.

– Так вы ее знаете?

Он держал фотографию, крепко сжав ее большими грубыми пальцами, в которых она почти исчезла, и смотрел на меня снизу вверх из-под густых белых бровей.

– Жена Санто, – прошептал он.

– Санто? – переспросил я, притворяясь, что знаю, кто это.

– Да, именно.

– Так значит, Челесте была женой Санто? – повторил я.

Он кивнул.

– Женой Санто и невесткой Онесто[2], его брата.

Тем временем Вайя[3] – образцовый ураган, обрушившийся той ужасной ночью на провинцию Беллуно, – постепенно стихал, оставляя на земле гектары поваленных деревьев и долину Кадоре в совершенно растрепанном состоянии.

Примечания