Восстание декабристов. 14 декабря 1825 года. Гвардия в декабрьские дни 1825 г.

© Габаев Г. С. (наследники), 2026

© Обласов В. Ю., оформление, 2026

© Издательство «Омега-Л», 2026

I

Общественная почва декабрьского восстания

«В высочайшем манифесте о восшествии вашем на престол, как бы в утешение народа, сказано, что ваше царствование будет продолжением предыдущего. О, государь! ужели сокрыто от вас, что эта самая мысль страшила всех, и что одна токмо общая уверенность в непременной перемене порядка вещей говорила в пользу цесаревича». Так писал декабрист Штейнгель императору Николаю I в январе 1826 года из каземата Петропавловской крепости, вспоминая то впечатление, какое произвело заявление Николая в манифесте от 12 декабря 1825 года[1], что его царствование будет «токмо продолжением» царствования Александра I и что он намерен «следовать примеру» старшего брата. «Царствование его», – пишет дальше Штейнгель об Александре, – если разуметь под словом сим правление, было во многих отношениях для России пагубно, под конец же тягостно для всех состояний, даже до последнего изнеможения».

Штейнгель высказал в этом письме суждение об итогах александровского царствования, на котором настаивали не одни декабристы в своих письмах и показаниях. Коренное изменение всей правительственной деятельности – и во внешней политике, и в делах внутреннего управления, – как противоречащей интересам страны и всех ее общественных классов, было требованием самых различных общественных кругов в последние годы александровского царствования. Об этом свидетельствует богатый материал мемуаров и писем того времени, в которых так много отзывов о современных делах лиц, весьма далеких от деятельности и замыслов тайных обществ, людей, принадлежавших к правящей среде, к верхам придворного и административного аппарата, так же, как и рядовых обывателей из дворянского и купеческого общества. Об этом сообщает – после 14 декабря 1825 года – своему правительству французский посол Лаферронэ, хорошо осведомленный в настроениях петербургского общества и лично близкий к великому князю Николаю Павловичу. «Главная беда, – пишет он, – в том, что люди, самые благоразумные, те, кто с ужасом и отвращением взирал на совершавшиеся события, думают и громко говорят, что преобразования необходимы, что нужен свод законов, что следует видоизменить совершенно и основания и формы отправления правосудия; оградить крестьян от невыносимого произвола помещиков, что опасно пребывать в неподвижности и необходимо, хотя бы издали, но идти за веком и медленно готовиться к еще более решительным переменам».

Лаферронэ уловил, что правительство раздражало общественную массу не только своими действиями, но и своей бездеятельностью, тем, что не шло оно хоть сколько-нибудь, хоть медлительно и постепенно, на мероприятия, назревшие в нуждах народно-хозяйственной и гражданской жизни. Правительство не пользовалось ни доверием, ни уважением даже в кругах, которые были настроены вполне по-обывательски и весьма консервативно. Резкие проявления деспотизма и произвола во всех областях управления, разгул хищений и вымогательств, волокита и беспорядки в делопроизводстве вскрывали бессилие власти справиться с задачами управления. А вместе с тем это правительство выступало властно и повелительно, резко противопоставляя свои интересы общественным стремлениям и потребностям. В обществе – и не только в среде декабристов – толковали, что происходит отделение «трона» от «народа». Такое «разделение» остро ощущалось в разных сторонах правительственной деятельности: и в финансово-экономической политике, в политике просвещения, и в постановке военного дела, и в отношениях международных.

«Выгоды казны совершенно не согласны с выгодами народа». Это заявление декабриста Каховского в письме к Николаю метко выразило общую мысль распространенной в разных кругах критики действий министерства финансов в их отношении к развитию экономических сил страны. Много настойчивых жалоб вызывал фискальный характер политики министерства в области таможенного, торгового и промыслового обложения; осуждалась система казенных монополий, и в борьбе казны с откупщиками общественные симпатии были на стороне откупщиков; резкую критику вызывали порядки казенных поставок, стеснительные для подрядчиков. Казна представлялась тяжелой соперницей частного предпринимательства в деле накопления капиталов. От правительства все настойчивее требовали служения интересам народившегося русского капитализма – и торгового, развертывавшего свои обороты, и промышленного, еще не окрепшего, но уже действенного; требовали ограждения его от иностранной конкуренции, сильной в делах внешней торговли, проникавшей и на внутренний рынок.

Бессилие руководителей государственного хозяйства справиться с депрессией денежного обращения, с резким падением курса, вызывало нарекания, как причина неустойчивости всех кредитных сделок и коммерческих расчетов, крупных убытков и банкротств. В этой критике всей финансовой политики власти сходились, в общем выводе, купечество и землевладельческое дворянство, втянутое рядом интересов в судьбы русской торговли и промышленности. Характерно притом, что в отзывах московского купеческого общества по вопросу о причинах упадка торговли и размера купеческих капиталов громче звучит голос промышленности фабричной, хлопочущей о покровительственных и запретительных пошлинах, а в суждениях землевладельческого дворянства, особенно среднего по размеру поместий, чьи интересы более всего определили политико-экономические мнения декабристов, популярны идеи экономического либерализма и свободной торговли. Характерны и другие их разногласия: купечество требует регламентации торговли для устранения со своего пути конкурентов-крестьян и помещиков, осуждает усиленный вывоз русского сырья за границу и в этих пунктах не может, конечно, рассчитывать на поддержку землевладельческой среды. Но в общей критике финансовой и экономической политики правительства они сошлись и потянулись, каждая группа по-своему, к подчинению этой политики влиянию организованных общественных сил: купечество – в проектах об учреждении комитетов из фабрикантов и торгующего купечества для руководства развитием промышленности и внешней торговли, а передовые силы поместного дворянства – в ряде конституционных проектов, подчинявших всю государственную жизнь преобразованию на началах «народного представительства».

Новый лозунг, выдвинутый еще Сперанским в его проектах государственного преобразования: «торговля, промышленность, просвещение», ставил задачи народного просвещения в связь с очередными потребностями социально-экономической жизни России. Тяга к усвоению и распространению новых идей и новых сведений, к обновлению образования на экономической, политической и философской литературе, созданной заново буржуазной культурой Запада, захватила на время и правительственные верхи, оживило строившееся в России университетское преподавание и общественный интерес к проблемам просвещения. Политическая экономия – в духе экономического либерализма Адама Смита – и статистика, охватывавшая в тогдашней ее постановке все стороны краеведения, политическая теория и публицистика – в духе буржуазного либерализма и конституционализма, – философия кантовского критицизма и английского утилитаризма – увлекают молодые поколения первой четверти XIX века. Интересы нового просвещения проникают и в купеческую среду, которая требует серьезной постановки коммерческого образования, чтобы поднять свой культурный уровень и техническую подготовку вровень с иностранными конкурентами. Крутой поворот правительственной политики с 1816 года на путь реакции с целью «основать народное воспитание на благочестии согласно с актом Священного союза» и установить «постоянное и спасительное согласие между верою, ведением и властью» – повел к разгрому только что налаженного преподавания в высших учебных заведениях и к неистовому цензурному террору. Задачей стало пресечение всякого самостоятельного движения мысли и подавление той «промышленной образованности», как назвал один из декабристов новое направление интересов, которое вело к осмыслению назревавшей перестройки всех социально-экономических и государственно-политических отношений. И в этой области резко сказывалось все то же «разделение трона от народа». Вместо достижения поставленной цели – подчинять и «ввести в свои виды» подрастающие поколения – государственная власть только вконец подрывала реакционной политикой в области просвещения какое-либо влияние свое на «умоначертание» общества.

Более непосредственной опасностью для этой власти грозила утрата ею популярности в воинской среде. «Воинская сила есть верх и утверждение всех других сил государственных», – писал в свое время Сперанский в одной из записок, подводивших четкие итоги его беседам с Александром на политические темы: «и сие не только в отношении к внешней безопасности, но и в отношении к внутренней силе правительства; без воинской силы ни законы, ни управление действовать не могут». А затяжной период боевой деятельности и воинских походов создал неизбежную трещину в этой главной опоре правительственной власти, в отношениях между ее самодержавным вождем, с одной, и боевым командным составом, а также солдатской массой, с другой стороны.

Гатчинские питомцы, Александр и Константин, были по-своему правы, когда находили, что война портит войска. Армия в походах теряла ту механическую выправку, которая достигалась беспощадно жестокой дисциплиной, обезличивавшей солдата, подавлявшей и подрывавшей его силы, а командный состав воспитывала в армейской обособленности от гражданского общества и в слепой покорности верховному вождю, «своему» государю военных. В годы войны эта армия почувствовала себя не пассивным орудием верховного командования, а силой, действующей на широкой арене крупных событий; походная жизнь разбила мертвящие рамки плац-парадной муштровки и при всех тяготах своих освобождала от каторги казарменного быта, поневоле сближала офицеров с солдатами в боевом товариществе, а долгое пребывание войск за границей расширяло их кругозор, знакомило с чужой культурой, иным складом понятий и отношений. Тяжелое впечатление произвело настойчивое стремление Александра, как только он прибыл к армии, еще в конце 1812 года в Вильне подтянуть войска в отношении мелочного соблюдения формы, производить смотры утомленным в походе воинским частям, вернуть их к утраченной «фронтомании». Такие приемы вызывали ропот, и Ермолову не были ни забыты, ни прощены слова, сказанные им в Париже младшим братьям Александра, что русские войска служат не государю, а отечеству и пришли в Париж защищать Россию, а не для парадов.

Недовольство воинских частей могло только усилиться по возвращении на родину, когда с переходом на мирное положение на них снова легла тяжелая муштровка, с «одиночным учением», мучительными упражнениями в «держании ноги» на весу при тихом ходе, «вытяжкой носков» и тому подобными приемами шагистики, и снова пришлось свыкаться с постылой обстановкой казарменного полкового быта, пропитанного крепостническим духом, с грубым и жестоким обращением службистов-фронтовиков из унтер- и обер-офицеров; ведь солдатская служба «в течение 25 лет почти была каторгой», по отзыву офицера-декабриста. К возвращавшимся из заграничного похода приходилось начальству прикомандировывать офицеров, унтеров и ефрейторов особого подбора, чтобы заново «приучить полки к здешнему порядку», от которого они отвыкли.

А между тем опыт войны лишь углубил среди наиболее разумной части командного состава сознание не только бесполезности, но прямого вреда господствовавшей плац-парадной фронтомании и жестокой палочной дисциплины для воспитания войск и их боевой подготовки. Это всего ярче сказалось в быту того оккупационного корпуса, который был оставлен во Франции до осени 1818 года под начальством молодого генерала М. С. Воронцова. Воронцов сделал решительную попытку преобразовать армейский быт, систему обучения войск и обращения с солдатами; начал последовательную борьбу с «бесчеловечием» в военной службе, отменил жестокие наказания за дисциплинарные проступки, не имевшие характера преступлений, преследовал произвольное битье солдат офицерами и их жестокое, крепостническое обращение с денщиками; принял меры к подъему культурного уровня солдат обучением их по модной тогда «ланкастерской системе взаимного обучения», устроив в своем корпусе 4 училища; провел реформу военно-судного дела, устраняя из него царивший начальственный произвол. Воронцов в производимых им опытах видел начало общей реформы русского армейского быта и представлял о его результатах в Петербурге, предлагая учреждение ланкастерских школ по всей армии[2], реформу военного суда по началам, какие он изложил в особой записке[3]. А в результате – его корпус был по возвращении в Россию в 1818 году немедленно расформирован. Начинания его не получили, конечно, общего значения, но все-таки создали своего рода школу среди некоторых элементов командного состава, которым и удалось на время ввести в отдельных полках более культурные порядки.

Но отдельные усилия не меняли по существу общего армейского строя. А строй этот ложился особой тягостью на гвардию и вообще на войска петербургского гарнизона. В столице особое обилие постоянных караулов, смотров и плац-парадов выдвигало на первый план именно ту показную сторону службы, с которой связаны наиболее тяжкие ее стороны. К тому же она протекала на глазах у высших блюстителей фронтовой муштровки – императора Александра и его братьев, Николая и Михаила, и отборного командного состава фронтовиков-службистов, среди которых был весьма значителен процент служилых немцев, сугубо далеких от человечного отношения к русскому солдату. С другой стороны, особым порядком комплектования гвардейских воинских частей, переводом в гвардию солдат из армейских полков, тех, которые там признаны были за лучших, обусловлен в общем относительно старший по возрасту их состав, причем если часть этих служак выходила в унтера и ефрейторы путем сугубого усердия во фронтовом искусстве, на этом строила свою судьбу и становилась тяжелым орудием муштровки для прежних сотоварищей, то другая – и в их же среде и в рядовой солдатской массе – сносила удручающий и унижающий полковой режим с угрюмым и напряженным недовольством.

Струя свежего воздуха, ворвавшаяся в эту удушливую атмосферу полкового быта в период наполеоновских войн и особенно заграничных походов 1813–1814 годов, вызвала несомненное брожение в солдатской массе, грозившее стать политически опасным. Солдат стал более впечатлителен к унижению своего личного и корпоративного достоинства, чувствительнее к несправедливости, произволу и жестокой грубости; солдаты стали задумываться над своею участью и обсуждать ее. Участникам «освободительных» войн представилось несносной несправедливостью возвращение под барскую и офицерскую палку; трудами боевых походов казалось заработанным право на улучшение участи рядового воина и той закрепощенной массы, из которой он вышел. Ропот вызывала судьба отставных, выбывших из строя за частичной мобилизацией, их беспризорность и обреченность либо на нищенское скитальчество, либо на возврат в крепостную деревню чужаком, отвыкшим от крестьянского труда и от постылого крепостного быта. Но и помимо таких гражданских настроений, свое воинское общественное мнение сказалось в солдатской массе неожиданной популярностью Наполеона, которого солдаты в толках своих противопоставляют, как подлинного вождя, не одному только «Дизвитову» (так они прозвали Людовика XVIII – le dix-huit), чьим ничтожеством поддразнивали французов; проявление своего рода культа наполеоновской славы в русской военной среде сказывалось и в Петербурге по возвращении войск, тревожило и смущало насторожившееся начальство. Бдительность этого начальства направлялась все напряженнее на брожение, сказывавшееся не только в гвардейских полках, но и в полках южной армии. Подавить его пытались усиленным применением старых приемов – суровой дисциплинарной требовательностью, жестокой расправой за малейшие ее нарушения, а всего больше обезличивающим и отупляющим фронтовым учением, которое стремилось замуштровать воинские части до полной механичности всех строевых движений.

Однако для проведения в жизнь этой мертвящей системы надо было располагать надежным командным составом, вполне проникшимся видами начальства. А такой состав далеко не всегда был под рукой. В ряде полков офицерство – особенно молодое – оказалось заразившимся новыми либеральными и гуманными тенденциями, в духе мобежских начинаний Воронцова. С перепугу их считали «якобинцами», носителями «революционного» духа. И высшие власти принялись за перетасовку и чистку офицерского состава. Широкое развитие получил в армии тайный политический сыск, шпионство и провокация, охотно принимались и получали ход доносы, усиливалось «внутреннее наблюдение». Идут пересмотры личного состава офицерства, их перемещения и смещения, исключения из службы, перевод в глухие окраины. На верхи командования последовательно подбираются фронтовики-службисты в ущерб людям с боевыми заслугами, популярным в войсках и смеющим свое суждение иметь; лица, наиболее популярные и авторитетные в военной среде, отталкивались в оппозицию правительственной власти, и все это усиливало ропот и недовольство среди офицерства, к тому же выходившего в основной своей массе из того среднего и мелкого дворянства, которое было в эти годы настроено оппозиционно по ряду других причин – общественно-экономического и политического характера.

Профессионально-корпоративные настроения военной среды сходились с настроениями общественной массы в недовольстве правительственной властью, направлением ее деятельности и личным составом ее наиболее влиятельных представителей.

Такая близкая, органическая связь брожения в воинских частях с оппозиционными настроениями более широких общественных кругов не была тайной для императорской власти. Всячески подавляя это брожение, власть остро ощущала расхождение с главной своей опорой. Армия была необходима, притом численно большая, в годы широкого размаха внешнего, европейского влияния России и значительной напряженности внутренних отношений в стране. Ее содержание поглощало огромную долю государственного дохода – до 45 %, ложилось большой тягостью на финансы и без того расстроенные, и все-таки было обеспечено далеко недостаточно. Ропот войск усиливался плохим состоянием полкового хозяйства, обычной необходимостью затрачивать на улучшение своего содержания и на поддержку в исправности амуниции собственные средства их личного состава – солдатские заработки и офицерские доходы; ропот общественный – размером непроизводительных затрат, не обеспечивавших достаточный уровень технического оборудования сухопутной и морской военной силы. Совокупность всех этих условий – экономических и политических – выдвинула план коренной реформы всей системы содержания войск с учреждением пресловутых военных поселений.

Мысль о них не была новинкой; знал ее и XVIII век; и при Александре первый опыт с ними был сделан еще в 1810 году. Но только с 1816 года устройство военных поселений развернуто в широкий план создания особого военно-земледельческого сословия с целью сократить расходы казны, облегчить рекрутчину, облегчить и содержание полков и их службу, которая впредь не должна отрывать солдата от семьи и привычного земледельческого труда. С 1816 года приступили к расселению воинских частей батальонами и эскадронами по волостям государственных крестьян с зачислением волостных крестьян в военные поселенцы ради комплектования войск подрастающими поколениями и содержания поселенных войск на самоснабжении от их земледельческого труда. Облегчения не получилось, так как казарменная каторга оказалась внесенной в быт поселений; военные поселенцы с 6 лет до 42-х обязаны соблюдать военную форму даже на полевых работах, весь их домашний и сельский быт подчинен строжайшей регламентации и связан усиленной военной муштровкой при все той же мелочной и жестокой дисциплинарной расправе командного состава. Военные поселения стали сразу ненавистны народной массе, их насаждение и распорядки встречены попытками сопротивления, которые подавлялись с безудержной жесткостью. Не получилось и экономии. На оборудование военных поселений пришлось затратить такие суммы, что, по мнению сведущих людей, на одни проценты с этого капитала можно было бы содержать такое же количество войск.

С другой стороны, все это дело вызвало раздражение и тревогу в дворянских общественных кругах. Тут в учреждении военных поселений видели прежде всего политическую цель и политическую опасность, притом двойную, обоюдоострую. В среде, отнюдь не оппозиционной, на верхах придворного общества толковали о том, что устройство военных поселений «создает в стране особое военное сословие», вооруженную силу в руках верховного вождя, «непосредственно признающую только его волю», силу, которая может стать орудием подавления всякого общественного движения к свободе. Так рассуждала о поселениях даже императрица Елизавета в письме к матери, а декабрист Сергей Трубецкой видит в них «особую касту, которая, не имея с народом почти ничего общего, может сделаться орудием его угнетения», составляя притом такую силу, «которой в государстве ничто противустоять не может». Граф С. Р. Воронцов называл поселенцев «новыми стрельцами», а секретарь императрицы Лонгинов, соглашаясь с ним, предвидит, что эта каста «уничтожит дворянство». В недоверии к дворянству, которое слишком долго распоряжалось престолом, видели объяснение преданности Александра гатчинской военщине. «Он совсем не любит дворянства», пишет об Александре французский посол граф Ноайль, «нелюбим последним и считает себя достаточно сильным со своей армией, чтобы действовать против всякого врага не только внешнего, но и внутреннего». Когда эта уверенность пошатнулась, Александр ухватился за идею военных поселений, как за попытку создать армию, независимую от дворянства и рекрутских наборов: так смотрят на дело новейшие исследователи вопроса[4]. Но императрица и Трубецкой видели также другую сторону дела: новая сила либо будет в руках государя, либо ее использует «народная партия»; поселения могут стать очагом стихийного восстания или дать опору какому-нибудь «хитрому честолюбцу». Мысль о военных поселениях, как о возможной революционной силе, бродила в уме декабристов накануне восстания, а некоторые после его неудачи признали ошибкой, что не было сделано попытки связаться с поселениями; но призрак народного стихийного движения неизбежно парализовал такие мысли.

Упразднение военных поселений стало одним из непременных общественных требований: в них было одно из наиболее ярких воплощений разлада общества с властью. Военная реформа признана необходимой, но желательное ее направление представлялось совсем иным. Военным поселениям противопоставляли сокращение срока службы, хотя бы до 12 лет. Такая постановка вопроса была тем более естественной, что еще в 1811 году особый комитет принял, согласно с желанием императора, предложение адмирала Мордвинова о таком уменьшении срока солдатской службы, а в 1816 году прямолинейный исполнитель насаждения поселений Аракчеев сам возражал против них и предлагал вместо того сокращение срока до 8 лет[5]. Так и тут, в военном деле, ряд назревших преобразований и в постановке воинской службы и в пересмотре всего ее устава, по существу признанных, хотя бы частично, самой верховной властью, не только остался без осуществления, но и подвергся искажению, а осужденные отрицательные стороны армейского быта и строя только усилены и стали еще тяжелее. И в этой области видим резкое расхождение между верховной властью, заблудившейся на путях политической реакции, и нарождавшейся новой общественностью не только гражданской, но и военной.

Все эти отношения достигли особой напряженности с 1820 года, после волнений в Семеновском полку. Этот взрыв вскрыл глубокий надрыв в быту и настроениях гвардии. Систематическое и намеренное обременение солдат непосильными требованиями, с целью их «подтянуть» и «выбить дурь из головы этих молодчиков», по выражению Аракчеева, все больше входило в систему и по временам вызывало протесты и жалобы в разных полках, причем обычен был один результат: строгое наказание «беспокойных». Семеновскому полку пришлось с апреля 1820 года, с назначением нового командира, полк. Шварца, из аракчеевской фронтовой школы, пережить крутой перелом полкового быта в самой резкой и уродливой форме. Заведенные им порядки были не только мучительны, изнуряя людей, и разорительны, так как заставляли их на свой счет выправлять амуницию, но принимали характер прямого издевательства и надругательства. Конечно, Шварц был только крайним воплощением системы, которой опорой стал по отношению к первой Гвардейской пехотной бригаде великий князь Михаил Павлович, назначенный ее командиром в 1819 году, и не он один доводил ее до замены ученья бессмысленной дрессировкой в разных фронтовых «штучках», приемами грубой и оскорбительной жестокости в расправах по самому мелкому поводу. Но для семеновцев переход был слишком крут; до Шварца в этом полку жилось сравнительно легче, чем в других полках, с офицерским составом, из среды которого вышло несколько декабристов, и тогда уже причастных к тайному обществу. В таком офицерстве новый полковой командир ничего не мог встретить, кроме ненависти и презренья; семеновских офицеров генералитет потом и осуждал за то, что они бранили Шварца и насмехались над ним при солдатах. Было ли это бытовой чертой или намеренной пропагандой? Надо признать, что было и то и другое. В разгар сознательного стремления к общественной работе, к оздоровлению русской общественности пропагандой разумных понятий и освободительных тенденций, к сближению с солдатской массой, к подъему ее культурности и гражданского самоуважения – что так характерно для интеллигентских офицерских кругов за те годы – нравственная, по крайней мере, поддержка солдат против угнетавшего их командира со стороны офицеров Семеновского полка не могла ни отсутствовать, ни быть только бытовой и случайной. Но планомерных агитационных действий с намерением вызвать солдат на активное выступление в 1820 году не было и быть не могло в то время, когда искания организационной устойчивости и программы, целевой и тактической, были так еще расплывчаты и неопределенны в самом Союзе благоденствия. Передовое офицерство искало сближения с солдатской массой и влияния на нее, но далеко еще не было подготовлено, чтобы вызвать ее движение и руководить им. Солдаты Семеновского полка выступили в сильном, но сдержанном протесте против постылого гнета одни, без своих ротных и батальонных командиров и вопреки их уговорам. Встряска была крепкой и вызвала на верхах большую тревогу.