Эротические рассказы зарубежных писателей
Публий Овидий Назон, Луций Апулей, Джованни Боккаччо, Оноре де Бальзак, Стендаль, Гюстав Флобер, Леопольд фон Захер-Мазох, Ги де Мопассан, Габриеле д’Аннунцио, Дэвид Герберт Лоуренс
Эротические рассказы зарубежных писателей
Дизайн макета и обложки Ибрагима Халбаева
Составление Олеси Молевой
В оформлении переплёта использовано изображение фрагмента картины Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры» (1482–1486, Уффици, Флоренция).
Перевод с латинского языка – Сергей Шервинский, Михаил Гаспаров, Михаил Кузмин
Перевод с итальянского языка – Александр Веселовский, Е. Р.
Перевод с французского языка – Дмитрий Аверкиев, Анастасия Чеботаревская, Александра Чеботаревская, Михаил Столяров
Перевод с немецкого языка – Розалия Маркович
Перевод с английского языка – Мария Литвинова
© М. Гаспаров, перевод, наследники, 2026
© С. Шервинский, перевод, наследники, 2026
© М. Литвинова, перевод, наследники, 2026
© ООО «Агентство ФТМ, Лтд.», 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *Публий Овидий Назон
Любовные элегии (отрывок)
Перевод Сергея Шервинского
Книга I, 5
Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню. Поразморило меня, и на постель я прилег. Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта. Так что была полутень в комнате, словно в лесу,5 Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом, Иль когда ночь отошла, но не возник еще день. Кстати, такой полумрак для девушек скромного нрава, В нем их опасливый стыд нужный находит приют. Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,10 По белоснежным плечам пряди спадали волос. В спальню входила такой, по преданию, Семирамида Или Лайда, любовь, знавшая многих мужей… Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, Скромница из-за нее все же боролась со мной.15 Только сражалась, как те, кто своей не желает победы, Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда. И показалась она перед взором моим обнаженной… Мне в безупречной красе тело явилось ее. Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!20 Как были груди полны — только б их страстно сжимать! Как был гладок живот под ее совершенною грудью! Стан так пышен и прям, юное крепко бедро! Стоит ли перечислять?.. Всё было восторга достойно. Тело нагое ее я к своему прижимал…25 Прочее знает любой… Уснули, усталые, вместе… О, проходили бы так чаще полудни мои!Публий Овидий Назон
Любовные элегии (отрывок)
Перевод Сергея Шервинского
Книга II, 15
Палец укрась, перстенек, моей красавице милой. Это подарок любви, в этом вся ценность его. Будь ей приятен. О, пусть мой дар она с радостью примет, Пусть на пальчик себе тотчас наденет его.5 Так же ей будь подходящ, как она для меня подходяща. Будь ей удобен, не жми тоненький пальчик ее. Счастье тебе! Забавляться тобой госпожа моя будет, Сделав подарок, ему сам я завидовать стал… Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила10 Дева Ээи иль ты, старец Карпафских пучин! Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой Или под платье ее левой проникнуть рукой, Я соскользнул бы с перста, хоть его и сжимал бы вплотную, Чудом расширившись, к ней я бы на лоно упал.15 Или печатью служа для писем ее потаенных, Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным… Только б на горе себе не припечатать письма!.. Если ж меня уложить захочет любимая в ларчик,20 Я откажусь, я кольцом палец сожму потесней… Пусть никогда, моя жизнь, для тебя я не стану обузой, Пусть твой палец всегда с легкостью носит свой груз. Ты, не снимая меня, купайся в воде подогретой, Ведь не беда, коль струя под самоцвет попадет…25 Голая будешь… И плоть у меня от желанья взыграет… Будучи перстнем, я все ж дело закончу свое… Что по-пустому мечтать?.. Ступай же, подарок мой скромный! Смысл его ясен: тебе верность я в дар приношу.Публий Овидий Назон
Наука любви (отрывок)
Перевод Михаила Гаспарова
Книга II, строки 703–732
Но наконец-то вдвоем на желанном любовники ложе: Муза, остановись перед порогом Любви!705 И без тебя у них потекут торопливые речи, И для ласкающих рук дело найдется легко. Легкие пальцы отыщут пути к потаенному месту, Где сокровенный Амур точит стрелу за стрелой. Эти пути умел осязать в своей Андромахе710 Гектор, ибо силен был он не только в бою; Эти пути могучий Ахилл осязал в Брисеиде В час, как от ратных трудов шел он на ложе любви. Ты позволяла себя ласкать, Лирнессийская дева, Пальцам, покрытым еще кровью фригийских бойцов;715 Или, быть может, тебе, сладострастная, это и льстило — Чувствовать телом своим мощь победительных рук? Но не спеши! Торопить не годится Венерину сладость: Жди, чтоб она, не спеша, вышла на вкрадчивый зов. Есть такие места, где приятны касания женам;720 Ты, ощутив их, ласкай: стыд – не помеха в любви. Сам поглядишь, как глаза осветятся трепетным блеском, Словно в прозрачной воде зыблется солнечный свет, Нежный послышится стон, сладострастный послышится ропот, Милые жалобы жен, лепет любезных забав!725 Но не спеши распускать паруса, чтоб отстала подруга, И не отстань от нее сам, поспешая за ней. Вместе коснитесь черты! Нет выше того наслажденья, Что простирает без сил двух на едином одре! Вот тебе путь, по которому плыть, если час безопасен,730 Если тревожащий страх не побуждает: «Кончай!» А пред угрозой такой – наляг, чтобы выгнулись весла, И, отпустив удила, шпорой коня торопи.Публий Овидий Назон
Наука любви (отрывок)
Перевод Михаила Гаспарова
Книга III, строки 769–808
Стыд мне мешал продолжать; но так возвестила Диона:770 «Где начинается стыд, там же и царство мое». Женщины, знайте себя! И не всякая поза годится, Позу сумейте найти телосложенью под стать. Та, что лицом хороша, ложись, раскинувшись навзничь; Та, что красива спиной, спину подставь напоказ.775 Миланионовых плеч Аталанта касалась ногами — Вы, чьи ноги стройны, можете брать с них пример. Всадницей быть – невеличке к лицу, а рослой – нисколько: Гектор не был конем для Андромахи своей. Если приятно для глаз очертание плавного бока,780 Встань на колени в постель и запрокинься лицом. Если мальчишески бедра легки и грудь безупречна, Ляг на постель поперек, друга поставь над собой, Кудри разбрось вокруг головы, как филлейская матерь, Вскинься, стыд позабудь, дай им упасть на лицо.785 Если легли у тебя на живот морщины Луцины, Бейся, как парфский стрелок, вспять обращая коня. Тысяча есть у Венеры забав; но легче и проще, Выгнувшись, полулежать телом на правом боку. Истинно так! И ни Феб, над пифийским треножником вея,790 Ни рогоносный Аммон вас не научит верней! Ежели вера жива меж людей, то верьте науке: Долгого опыта плод, песня Камены не лжет. Пусть до мозга костей разымающий трепет Венеры Женское тело пронзит и отзовется в мужском;795 Пусть не смолкают ни сладостный стон, ни ласкающий ропот: Нежным и грубым словам – равное место в любви. Даже если тебе в сладострастном отказано чувстве, Стоном своим обмани, мнимую вырази сласть. Ах, как жаль мне, как жаль, у кого нечувствительно к неге800 То, что на радость дано и для мужчин, и для жен! Но и в обмане своем себя постарайся не выдать, Пусть об отраде твердят и содроганье, и взор, И вылетающий вздох, и лепет, свидетель о счастье, — У наслаждения есть тайных немало примет.805 После таких Венериных нег просить о подарке, Значит себя же лишать прав на подарок такой. В опочивальне твоей да будут прикрытыми ставни, Ведь на неполном свету женское тело милей.Публий Овидий Назон
Метаморфозы (отрывок)
Перевод Сергея Шервинского
Книга Х
Видел их Пигмалион, как они в непотребстве влачили Годы свои. Оскорбясь на пороки, которых природа245 Женской душе в изобилье дала, холостой, одинокий Жил он, и ложе его лишено было долго подруги. А меж тем белоснежную он с неизменным искусством Резал слоновую кость. И создал он образ, – подобной Женщины свет не видал, — и свое полюбил он созданье.250 Было девичье лицо у нее; совсем как живая, Будто с места сойти она хочет, только страшится. Вот до чего скрывает себя искусством искусство! Диву дивится творец и пылает к подобию тела. Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,255 Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б! Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает, Тронет – и мнится ему, что пальцы вминаются в тело, Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте. То он ласкает ее, то милые девушкам вещи260 Дарит: иль раковин ей принесет, иль камешков мелких, Птенчиков, или цветов с лепестками о тысяче красок, Лилий, иль пестрых шаров, иль с дерева павших слезинок Дев Гелиад. Он ее украшает одеждой. В каменья Ей убирает персты, в ожерелья – длинную шею.265 Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески. Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива. На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских, Ложа подругой ее называет, склоненную шею Нежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!270 Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре. Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогами Падали туши телиц, в белоснежную за́кланных шею. Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье, Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,275 Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!» На торжествах золотая сама пребывала Венера И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.280 В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы И, над постелью склонясь, целует, — ужель потеплела? Снова целует ее и руками касается груди, — И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала. Вот поддается перстам, уступает — гиметтский на солнце285 Так размягчается воск, под пальцем большим принимает Разные формы, тогда он становится годным для дела. Стал он и робости полн и веселья, ошибки боится, В новом порыве к своим прикасается снова желаньям. Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.290 Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит, Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает Он наконец к неподдельным устам, — и чует лобзанья Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи, Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.Луций Апулей
Метаморфозы, или Золотой осел (отрывок)
Перевод Михаила Кузмина
Книга вторая16
Не успел я лечь, как вот и Фотида моя, отведя уже хозяйку на покой, весело приближается, неся в подоле ворох роз и розовых гирлянд. Крепко расцеловав меня, опутав веночками и осыпав цветами, она схватила чашу и, подлив туда теплой воды, протянула мне, чтобы я пил, но раньше, чем я осушил ее всю, нежно взяла обратно и, понемногу потягивая губками, не сводя с меня глаз, маленькими глоточками сладостно докончила. За первым бокалом последовал другой и третий, и чаша то и дело переходила из рук в руки: тут я, вином разгоряченный и не только душой, но и телом, к сладострастию готовым, чувствуя беспокойство, весь во власти необузданного и уже мучительного желания, наконец приоткрыл одежду и, показывая своей Фотиде, с каким нетерпением жажду я любви, говорю:
– Сжалься, скорей приди мне на помощь! Ведь ты видишь, что, пылко готовый к близкой уже войне, которую ты объявила мне без законного предупреждения, едва получил я удар стрелы в самую грудь от жестокого Купидона, как тоже сильно натянул свой лук и теперь страшно боюсь, как бы от чрезмерного напряжения не лопнула тетива. Но если ты хочешь совсем угодить мне – распусти косы и подари мне свои желанные объятия под покровом струящихся волною волос.
17
Без промедления, быстро убрав посуду, сняв с себя все одежды, распустив волосы, преобразилась она прекрасно для радостного наслаждения, наподобие Венеры, входящей в волны морские, и, к гладенько выбритому женскому месту приложив розовую ручку, скорее для того, чтобы искусно оттенить его, чем для того, чтобы прикрыть стыдливо:
– На бой, – говорит, – на сильный бой! Я ведь тебе не уступлю и спины не покажу. Если ты – муж, с фронта атакуй и нападай с жаром и, нанося удары, готов будь к смерти. Сегодняшняя битва ведется без пощады! – И с этими словами она поднимается на кровать и медленно опускается надо мною на корточки; часто приседая и волнуя гибкую спину свою сладострастными движениями, она досыта накормила меня плодами Венеры Раскачивающейся; наконец, утомившись телом и обессилевши духом, упали мы в объятия друг другу, запыхавшиеся оба и изнуренные.
В таких и похожих на эту схватках провели мы ночь до рассвета, время от времени чашами прогоняя утомление, возбуждая вожделение и снова предаваясь сладострастью. По примеру этой ночи прибавили мы к ней других подобных немалое количество.
Джованни Боккаччо
Декамерон (отрывок)
Перевод Александра Веселовского
День третий. Новелла перваяМазетто из Лампореккио, прикинувшись немым, поступает садовником в обитель монахинь, которые все соревнуют сойтись с ним
Прелестнейшие дамы, много есть неразумных мужчин и женщин, вполне уверенных, что лишь только на голову девушки возложат белую повязку, а на нее черную рясу, она более не женщина и не ощущает женских вожделений, точно, став монахиней, она превращается в камень; и когда они случайно слышат нечто, противное этой их уверенности, они так смущаются, как будто совершился какой-нибудь великий и преступный грех против природы, не думая и не принимая в расчет ни самих себя, которых не в состоянии удовлетворить полная свобода делать все, что пожелают, ни великие силы праздности и одиночества. Есть также много и таких, которые вполне уверены, что лопата и заступ, и грубая пища, и труд, и нужда лишают земледельцев всяких похотливых вожделений, делая грубыми их ум и понятливость. Насколько все, так думающие, заблуждаются, это я и желаю разъяснить вам, по приказанию королевы и не выходя из данного ею урока, небольшой новеллой.
В наших местах был и еще существует женский монастырь, весьма славившийся своею святостью (я не называю его, дабы не умалить чем-либо его славы), в котором не так давно тому назад, когда там было не более восьми женщин с аббатиссой, и все молодые, жил один добрый малый, ходивший за их прекрасным огородом; недовольный своим жалованьем, он, сведя счеты с управляющим монастыря, вернулся в Лампореккио, откуда был родом. Здесь в числе прочих, дружественно его встретивших, некий молодой крестьянин, сильный и здоровый и, для крестьянина, красивый, по имени Мазетто, спросил его, где он так долго был. Добрый малый, которого звали Нуто, объяснил ему. Мазетто спросил: какую службу он нес в монастыре? На это Нуто ответил: «Я ходил за их прекрасным, большим садом, да кроме того ходил иногда в лес по дрова, доставал воду и справлял другие такие же службишки; но монахини давали мне так мало жалованья, что мне едва хватало на башмаки. К тому же все они молоды, и у них точно черт сидит в теле: ничего по них не сделаешь; например, бывало работаю в саду, одни говорят: положи сюда это, другие: положи сюда вот то; иная брала у меня из рук лопату и говорила: это неладно. Так они мне надоедали, что я кидал работу и уходил из сада; так вот, по той и другой причине, я и не захотел более оставаться там и пришел сюда. Да еще просил меня их управляющий, когда я уходил, что если у меня будет под рукою кто-нибудь годный на это дело, я направил бы к нему, я и обещал; но пошли ему Господь здоровую поясницу, если найду ему или пошлю кого-нибудь». У Мазетто, пока он слушал речи Нуто, явилось в душе столь сильное желание попасть к тем монахиням, что он совсем истомился, поняв из слов Нуто, что ему удастся сделать то, чего он желал. Сообразив, что это не устроится, если он ничего не ответит Нуто, он сказал: «И хорошо ты сделал, что ушел! Разве мужское дело жить с бабами? Лучше жить с дьяволами: из семи раз они шесть не знают, чего сами хотят». Но едва закончилась их беседа, как Мазетто принялся обдумывать, какого способа ему держаться, чтобы ему можно было пройти к ним; зная, что он хорошо сумеет справиться с той обязанностью, о которой говорил Нуто, он не сомневался, что из-за этого ему не откажут, но боялся, что его не примут, потому что он был слишком молод и видный собою. Потому, поразмыслив о многом, он надумал: до того места очень далеко отсюда, и никто там меня не знает; я умею притворяться немым и наверно буду там принят. Остановившись на этой мысли, с топором на плече, никому не сказав, куда он идет, он под видом бедняка отправился в монастырь. Придя туда, вошел и случайно встретил на дворе управляющего, которому показал знаками, как то делают немые, что просит у него поесть бога ради, а он, коли нужно, нарубит ему дров. Управляющий охотно покормил его и затем повел его к колодам, которые Нуто не сумел расколоть, а этот, будучи очень сильным, в короткое время все расколол. Управляющий, которому надо было пойти в лес, повел его с собою и здесь велел нарубить дров, затем, поместив впереди осла, показал знаками, чтобы он повез дрова домой. Тот все это отлично исполнил; тогда управляющий удержал его на несколько дней для некоторых работ, в которых ему была надобность.
В один из этих дней увидела его аббатисса и спросила управляющего, кто он такой. Тот сказал ей: «Мадонна, это бедняк, немой и глухой, пришедший сюда недавно за милостыней, я его ублаготворил и заставил его сделать многое, что было нужно. Если бы он умел работать в саду и пожелал бы остаться здесь за плату, мы нашли бы в нем хорошего слугу, а нам такой надобен; он же силен и можно его употреблять на что угодно; к тому же нечего было бы опасаться, что он станет баловаться с вашими девицами». На что аббатисса сказала: «В самом деле, ты прав; узнай-ка, умеет ли он работать, и постарайся удержать его у нас; дай ему пару каких-нибудь башмаков, какой-нибудь старый плащ, приласкай и приголубь его и накорми хорошенько». Управляющий сказал, что исполнит это. Мазетто, бывший неподалеку, показывая вид, что метет двор, слышал все эти речи и весело говорил про себя: «Если вы пустите меня сюда, я так обработаю ваш сад, как еще никогда в нем не работали».
Когда управляющий увидел, что он отлично умеет работать, и знаками спросил его, желает ли он здесь остаться, а тот знаками же отвечал, что готов исполнить, что ему угодно, – управляющий, приняв его, велел ему работать в саду и показал, что ему надлежит делать; затем ушел по другим монастырским делам, а его оставил. Когда он стал работать, день за днем, монахини начали приставать к нему и издеваться над ним, как иные часто делают с немыми, и говорили ему самые неприличные слова в свете, не ожидая, что он их услышит; а аббатисса, предполагавшая, вероятно, что он без хвоста, как и без языка, мало или вовсе о том не заботилась. Случилось, между тем, что, когда он однажды отдыхал, много поработав, две молодые монашенки, ходя по саду, подошли к месту, где он был, и принялись разглядывать его, притворившегося спящим. Почему одна из них, несколько более смелая, сказала другой: «Если бы я была убеждена, что могу тебе довериться, я высказала бы тебе мысль, которая приходила мне не раз, а быть может, и тебе пришлась бы на пользу». Та отвечала: «Говори, не бойся, ибо я наверно никому и никогда о том не скажу». Тогда смелая начала: «Не знаю, подумала ли ты когда, насколько нас строго держат и что сюда не смеет войти ни один мужчина, кроме старика управляющего да этого немого; а я много раз слышала от женщин, приходивших к нам, что все другие сладости в свете пустяки в сравнении с той, когда женщина имеет дело с мужчиной. Потому я несколько раз задумывала, коли не могу с другим, попытать с этим немым, так ли это. А для этого дела лучше его нет на свете, ибо если бы он и захотел, не мог бы и не сумел бы о том рассказать: видать, что это глупый детина, выросший не по уму. Я охотно послушала бы, что ты на это скажешь». – «Ахти мне! – сказала другая. – Что это ты такое говоришь? Разве ты не знаешь, что мы дали Богу обет в своей девственности?» – «Эх! – отвечала та. – Сколько вещей обещают ему за день, и ни одной не исполняют; коли мы обещали ее ему, найдется другая или другой, которые этот обет исполнят». На это ее подруга сказала: «А что, если ты забеременеешь, как тогда быть?» Тогда та ответила: «Ты начинаешь задумываться о беде прежде, чем она тебя посетила; если бы это случилось, будет время подумать, будут тысячи средств устроить так, что об этом ничего никогда не узнают, если мы сами не проговоримся». Услышав это, другая, у которой явилось еще большее желание испытать, что такое за животное – мужчина, сказала: «Ну хорошо, как же нам быть?» На это та ответила: «Ты видишь, что теперь около девяти часов, я думаю, что все сестры спят, кроме нас; поглядим-ка по саду, нет ли кого, и если нет, как нам иначе устроить, как не взять его за руку и повести в тот шалаш, где он прячется от дождя? Там пусть одна останется с ним, а другая будет настороже. Он так глуп, что приладится ко всему, что мы захотим».
Мазетто слышал все эти рассуждения и, готовый к услугам, ничего иного не ожидал, как чтобы одна из них взяла его за руку. Хорошенько все осмотрев и увидев, что их ниоткуда нельзя увидеть, та, что первая начала эти речи, подошла к Мазетто, разбудила его, и он тотчас встал на ноги; потом взяв его, с ласковым видом, за руку, повела его, разражавшегося дурацким смехом, в шалаш, где Мазетто, не заставив себя долго приглашать, совершил, что она хотела. Она же, как честная подруга, получив, чего желала, уступила место другой, а Мазетто, все представляясь простаком, исполнял их желание. Поэтому, прежде чем уйти, каждая захотела испытать свыше одного раза, каков наездник их немой; впоследствии, часто рассуждая друг с другом, они говорили, что действительно это такая приятная вещь, как они слышали, и даже более, и, выбирая время, в подходящие часы ходили забавляться с немым.
Случилось однажды, что одна их подруга, заметив это дело из окошка своей кельи, указала на него другим. Вначале они сговаривались вместе обвинить их перед аббатиссой; затем, переменив намерение и стакнувшись с ними, сами стали участницами силы Мазетто. К ним по разным поводам присоединились в разное время и три остальных. Наконец, аббатисса, еще не догадывавшаяся об этом деле, гуляя однажды совсем одна по саду, когда жара была большая, нашла Мазетто (которому, при небольшой работе днем, много доставалось от усиленных поездок ночью), совершенно растянувшегося и спавшего в тени миндального дерева; ветер поднял ему платье спереди назад, и он был совсем открыт. Когда она увидела это, зная, что она одна, вошла в такое же вожделение, в какое вошли и ее монахини; разбудив Мазетто, она повела его в свою горницу, где, к великому сетованию монахинь, что садовник не является обрабатывать огород, держала его несколько дней, испытывая и переиспытывая ту сладость, в которой она прежде привыкла укорять других. Наконец, когда она отослала его из своей горницы в его собственную и очень часто желала видеть его снова, требуя кроме того более, чем приходилось на ее долю, а Мазетто был не в силах удовлетворить стольким, он решил, что роль немого, если бы он в ней дольше остался, была бы ему в большой вред. Потому однажды ночью, когда он был с аббатиссой, он, разрешив свое немотство, начал говорить: «Мадонна, я слышал, что одного петуха совершенно достаточно на десять кур, но что десять мужчин плохо или с трудом удовлетворят одну женщину, тогда как мне приходится служить девяти, чего я не в состоянии выдержать ни за что на свете; напротив, благодаря тому, что я совершал дотоле, я дошел до того, что не в состоянии сделать ни мало, ни много; потому либо позвольте мне удалиться с богом, либо найдите средство устранить это». Услышав его говорящим, аббатисса, считавшая его немым, совсем обомлев, сказала: «Что это такое? Я думала, что ты нем». – «Мадонна, – сказал Мазетто, – я и был таковым, но не от природы, а по болезни, отнявшей у меня язык, и это первая ночь, что я чувствую, что он вернулся ко мне, за что по мере сил прославляю Бога». Аббатисса поверила ему в том и спросила: что значит, что ему приходится служить девятерым. Мазетто рассказал ей в чем дело. Услышав это, аббатисса догадалась, что нет у ней монахини, которая не была бы много ее умнее; потому, как женщина рассудительная, не отпустив Мазетто, она решила уладиться со своими монахинями относительно этих дел, дабы монастырь не был опозорен Мазетто. Так как в ту пору умер их управляющий, они, открывшись друг другу в том, что все они перед тем совершали, с общего согласия и с согласия Мазетто устроили так, что соседи поверили, будто их молитвами и по милости святого, которому посвящен был монастырь, возвращена была речь долго немотствовавшему Мазетто, которого они сделали своим управляющим и так распределили его работу, что он мог ее переносить. И хотя ею он произвел на свет много монашков, дело велось так осторожно, что о нем услышали лишь по смерти аббатиссы, когда Мазетто был уже стариком и пожелал воротиться домой богатым человеком; когда это дело узналось, оно все ему облегчило. Таким-то образом вернулся Мазетто старым отцом семейства и богачом, не имея нужды ни кормить детей, ни тратиться на них, успев благодаря своей догадливости хорошо воспользоваться своей молодостью; вернулся богачом туда, откуда вышел с топором на плече.