За Камнем
За речкой начинался лес. Высоко в небо стремились макушки могучего кедра и стройной сосны. Белоствольные берёзы придавали бору свет и яркость свежей зелени. Вот придорожная берёзка, словно девица-красавица, распустила зелёные кудри. Матвей любил постоять возле неё, подумать, помечтать, словно поговорить с ней, белоствольной. Задерживая взор на любимице, он каждый раз восхищался её девственной красотой. Душа словно парила в небесной лазури.
– Стоишь ты, белоствольная, стройная красавица возле лесной дороги. Белым пояском охвачена талия, в струящихся локонах ветерок играет, зелёные кудри солнышко целует. А вокруг ромашковое поле, ягоды медовые, бабочки-чудесницы порхают, птицы божьи песнями радуют и сердце тревожат. Благодать! От счастья и веселья голова кружится! Всяк проходящий на тебя, девицу, любуется, прохлады твоей ищет. А как дождь тёплый омоет шелковистое убранство, так каждый листочек засверкает, заискрится в солнечных лучиках. Вспыхнет радуга переливом соцветий, будто путь указывает к небесам, к белым облакам, которые, проплывая в бездонной голубизне, красотой твоей любуются. Но вот придёт август, лета последний месяц. Туманы холодные на травы упадут, росы седые хрустальные коврами выстелются, ночи длиннее и чернее станут. И заново украсишь свой наряд, девица-красавица. Распустишь косоньки золотистые, длинные-длинные, нежные-нежные. Затрепещет каждый лепесточек золотой, солнышко прося обогреть и приласкать берёзоньку. Переплетутся золотистые косы с зелёными буйными кудрями! И вновь ты в новом обличии – чаровница!
И она, словно слышала его слова, словно понимала его думки, шумела листвой на набегавший ветерок, тянула к нему свои тонкие ветви, здоровалась и кланялась. Матвей Афанасьевич приходил к своей любимице и летним зноем, и осенью, разливавшей пурпур и золото на листве деревьев, и зимнею стужею, и весной порадоваться пробуждению её новой жизни. Красивая сторона, но пока ещё не дом родной! Никак не дадут корни пустить русскому человеку инородцы, кучумовичи и джунгары! Матвей чувствовал, как прикипел он сердцем к земле алтайской, охраняемой поросшими горами.
«Неужто придётся покинуть этот край, эту землю-кормилицу, отстроенные дома, ещё пахнувшие свежим лесом?» – часто думалось ему.
Грустные мысли не отпускали Матвея Афанасьевича.
– Но, может быть, сын, Тихон, что-то решит со служивыми в крепости, – рассуждал он сам с собой, – ведь вот целые укреплинии из форпостов да крепостей в Сибири сооружают. Значит, должен государь защиту дать крестьянскому люду, заселявшему этот неведомый край, должен!
Такие домыслы немного успокаивали Матвея, отдаляя принятие решения о неизбежности.
* * *Прошло несколько дней, пока Матвей приступил к разговору со своим младшим сыном. Закончив вечернюю службу, едва сняв с головы клобук и рясу, Матвей Афанасьевич велел ключнице позвать в горницу Тихона. Дом Зыковых, выстроенный на манер строений северной стороны, был высок. Четыре окна с резными ставенками смотрели на восток, небольшой чердачок на крыше, широкое крыльцо с навесом говорили о намерении хозяина, пришедшего в эту дальнюю сторону, жить здесь со всем своим семейством долгие-долгие годы. В горнице и прочих жилых помещениях стоял запах свежего леса. От этого лесного духа на душе становилось светло и радостно. Новый дом в новом полюбившемся переселенцам краю давали надежду на безбедную жизнь, наполненную трудом, молитвой и мирной жизнею. Так думалось Матвею Афанасьевичу, сидя в светлой горнице, куда зашёл луч вечернего солнца, и оттого солнечные блики играли на стенах и натёртых до блеска полах.
Большая семья Матвея во время тяжёлого и многолетнего пути, схоронив близких, среди которых была и верная супруга Лизавета Фёдоровна, обрела надежду на будущее. Смерть настигла многих сородичей, умерших от болезней и невзгод долгого скитанья по бескрайним просторам Сибирского края, и теперь семейство Зыковых было малочисленным. Два сына – обженённый уже тута Антип с женой и сынишкой да младшой, Тихон. К немногочисленным домочадцам ещё добавлялись ключница Степанида и конюший Федот. Отдельная опочивальня была отведена Тимофею Акинфиевичу.
Но вот в горницу открылась большая дверь, и в комнату вошёл невысокого роста черноволосый юноша. С первого взгляда было видно, что это отец и сын. Оба коренасты, широкоплечи, с большими, приученными к физическому труду, руками. Вместо окладистой, уже изрядно поседевшей бороды у молодца только-только пробивался юношеский пушок, да в чёрных кудрях не затерялся седой волос. Матвей всегда удивлялся, глядя на младшего сына, их абсолютному сходству. Да и помыслами отец и сын были близки и хорошо понимали друг друга.
– Тятя, звал? – с порога спросил Тихон. Было видно, что приглашение отца оторвало его от домашней работы. Младший сын, так уж повелось по воле его самого, занимался домашней скотиной. Вся живность, которую ещё только завели Зыковы, как и прочие селяне, была на нём. В вечерний час юноша занимался управой.
– Да, сынок! Присядь-ка, потолковать мне с тобой надобно, – показав рукой на широкую лавку и приглашая присесть сына, не спеша ответил Матвей Афанасьевич.
– Управился со скотиной?
– Да, тятя, успел вот к вечерне закончить.
– Ты бычка одного отдай погорельцам да ещё живности, птицы какой, – начал издалека разговор Матвей.
– Да, тятя, я уж и сам так думал поступить, ещё и тёлочку прибавил, пару ягнят. Думаю, что все общинники так-то поступят. Ведь не впервой нужду терпят сородичи. Кто ж им ещё подмогнёт на ноги встать и оправиться после разору. Ты меня за энтим, что ли, звал? Дак это я и сам знаю, мог и не говорить даже. Али ещё что?
– Да нет, то к слову пришлось. А звал я тебя, сынок, совет с тобой держать.
– Случилось что, тятя?
– Да как же тут не случилось! Не удержаться нам здеся без защиты служивых. Как думаешь, сынок?
– Ты прав, тятя. Надобно идти в Белоярскую крепость за подмогой. Только, думаю, тятя, вряд ли они смогут нам помочь. Слыхал я от местных алтайцев, что под джунгарами ходят и тягло несут, что мало тамо служивых, что сами всех беглых принимают да в служивые записывают, даже местными не брезгуют. Да только алтайцы-то не идут к ним, боятся, что вместе со всеми крепостными при очередном набеге джунгар будут истреблены. Сами они кое-как отбиваются от лиходеев.
– Может, государь им силы придаст? Верно, в крепости знают о царёвых намерениях. Тихон, вскорости побывать там потребно да разговор повесть о том, что хлебопашцев защитить надобно от набегов джунгарских. Уйдёт крестьянин с землицы здешней, и потеряет Московия Сибирь.
– Тятя, ты меня в крепость Белоярскую хочешь направить переговорщиком?
– Да, сынок, думаю, ты с этим справишься. Сули им за службу хлебушек наш, мёд, мясо, огородных плодов. Мы ведь за тягло их готовы содержанием одаривать. Нам есть что предложить за охранную службу. Тогда и алтайцы увидят силу русских укреплений, не будут под джунгарами ходить.
– Как скажешь, тятя. Когда в путь сбираться?
– Пару дней тебе, Тихон, на сборы. Сам подбери попутчиков себе, но не более двух-трёх, а то заметными станете. Меньшим числом-то оно быстрее да проворнее будет. Путь недалёкий, но местные прознают и выдадут джунгарам, потому небезопасной дорога будет.
– Хорошо, тятя, я об этом смекаю. Завтрева переговорю с дружками своими Ваньшей да Федулом. Думаю, с ними путь держать. За шесть-семь днёв управимся.
– Вот и дело, сынок, на том и порешим. В провожатые возьмите Карчагу (Ястреб)[1], котомку в дорогу тебе Степанида сделает, а коня сам выбирай.
– Тятя, да на что Карчага нам? Я и без него дорогу до крепости знаю. Берега Катуни держаться будем, а на неё по шуму выйти можно. Не доверяю я местным.
– Карчага с первых дней с нами, сынок, семью свою привёл в общину, окрестился, с джунгарами сражается. Глаз его меток, тело усталости не знает, а на лошади словно летает. Карчага – хороший ратник.
– Как скажешь, тятя, так и сделаю.
К концу разговора отца с сыном солнце закатилось за макушки соснового бора и ушло за горы. Быстро стемнело…
* * *Матвею Афанасьевичу не спалось. Вспомнились ему наказы отца о стране Беловодья, открытого когда-то православными. Рассказы о ней передавались в семье от старого к малому. Матвей, слушая стариков, не раз представлял себе эту страну, где все равны, где царит труд, любовь и вера. Их вера, которую хранили исстари со времён святого Аввакума. И вот, пройдя суровые испытания долгих странствий и лишений, она открылась перед ними. В этой стране, среди старых гор, озёр и лесов течёт белая река. Она меняет свой цвет по настроению, но главный её цвет – белый. Зовётся она Катунью (Госпожа). Утрами до восхода лучезарного солнца она курится белыми парами. Стремительно бегут её воды по крутым перекатам. Всё растёт в этой стране, лишь только упадёт в землю семя. Воздух прозрачен в своей первозданности и чистоте. Они все тогда уверовали, что достигли Беловодья. И река-Госпожа пустила их в свою солнечную долину.
Разволновавшись от нагрянувших воспоминаний, Матвей, так и не уснувший, встал, накинув дневную рубаху, перешёл в горницу и зажёг лучину. Слабый свет упал на икону, осветив лик Иисуса Христа. Матвей Афанасьевич зажёг лампадку. С иконы на него смотрели строгие, но понимающие глаза Господа. Осенив себя двоеперстным крестом, он словно застыл, рассматривая глаза Господа, продолжая погружаться в свои невесёлые раздумья.
– Ну как я скажу общинникам, что землю, к которой они стремились, надо оставить, что здесь ждёт их погибель от воинственных и алчных монголов, джунгар, китайцев, что нет сил встать на их защиту? Одна надёжа – на государя. Но возжелает ли он вспомнить о непокорных, гонимых и преследуемых, не принявших никонианство православных! Что ждёт сына? Тихона? Не схватят ли его царёвы служивые, не ждёт ли его дыба? Царёва милость известна! Не от неё ли они бежали в эти далёкие земли?
Сомнения всё больше и больше терзали Матвея Афанасьевича. Он, так и не сомкнув глаз, встретил новый день в разгоравшемся рассвете.
* * *По предписанию царя Петра Алексеевича гонимые волею и силою царскою староверы-раскольники заселяли Сибирь, воздвигали крепости и форпосты, сыгравшие важную роль в прирастании земли русской и укреплении государства Российского. Из самого сердца, из старой Московии, прошёл их путь по северным окраинам Руси. Мечтая о царстве справедливости на земле, веруя в чистоту своих помыслов, направленных на сохранение первозданной пресветлой веры православной, назвали они свой суровый край на берегу Северного моря Беломорьем. Белый цвет у почитателей старой веры считался символом непорочности.
Не покорившись царю Петру, пришедшему в Архангельск Русского Севера, не приняв никонианство, они вновь двинулись с берегов Белого моря в необжитый край, раскинувшийся среди старых гор, далеко за Большим Камнем, в страну Беловодье. Следуя традиции, и крепость охранную воздвигли со служивым людом на правом берегу большой реки, назвав её Белоярской. Река та, большая и полноводная, исстари ещё первыми русскими первопроходцами, чаще из охотного промысла, прозывалась Обью. Хотя местные инородцы величали её по-иному. Русский люд воспринял от алтайцев предание о красавице Катуни, сбежавшей от отца-хана Алтая, превратившись в стремительную реку. Устремила непокорная дочь свои воды к любимому Бию, который тоже превратился в горную реку, и слились воды влюблённых навеки. Так, обе реки превратились в величавую Обь. Русские поселенцы закрепили название этой многоводной реки Сибири.
Крепость, выстроенная в лето 1717 года на крутом яру Оби отрядом казаков, возглавляемых Иваном Максюковым, открывала путь к алтайским неосвоенным просторам. Рубленая деревянная крепость длиною и шириною в двадцать сажен имела четыре башни, расположенные по углам, несколько жилых изб, посреди крепости находился казённый амбар, где хранился порох и прочее казённое имущество. На территории крепости были воздвигнуты старообрядческая церковь и часовня, из которой под крепостными стенами наружу вёл подземный ход. Пушки медные, железные, большие и малые, с ядрами и полным пушечным арсеналом были в распоряжении охранного отряда.
Иван Максюта, опытный полководец, руководил многими походами и командовал в сражениях с воинственными племенами иноземцев. Гарнизон крепости состоял из казаков, крестьян, большей частью из старообрядческого толка, а также из примкнувших в небольшом количестве местных алтайцев. По велению государя крепость Белоярская и её гарнизон несли службу охранную, защищая русские поселения, находящиеся вблизи крепости.
Сюда за защитой от алчных джунгар и направил своего младшего сына Матвей Афанасьевич Зыков.
* * *Тревожной ночью Матвей Афанасьевич, вовсе не ложившийся почивать, уже спозаранку вышел во двор проверить лошадей и прокорм для путников, собранный накануне Степанидой в мешки. Лошади, почуяв хозяина, слегка заволновались, подняв голову, застриг ушами Гнедой. Матвей не мог не приласкать своего любимца. Когда-то при очередном набеге джунгар была убита стрелой иноверца его мать. Жеребёнок, родившийся буквально накануне, будучи совсем несмыслёнышем, едва держался на тоненьких и слабых ножках. Пришлось выкармливать малыша буквально из соски. Со временем из слабенького жеребчика вырос красавец гнедого окраса с пышной чёрной гривой и таким же хвостом. Умные глаза повзрослевшего коня с любовью преданного друга смотрели на хозяина. Матвей Афанасьевич всегда бережно относился к нему, не загружая тяжёлым трудом хозяйственной лошади. Гнедой отличался лёгкостью и выносливостью в беге. Он всегда был непременным участником охотного дела хозяина. Матвей Афанасьевич доверил Гнедому своего сына в его непростом предстоящем походе.
– Ну что, друг мой, доверяю тебе моего сынка. Ты уж расстарайся, раздели с ним груз опасностей да убереги его от злого недруга, – поглаживая крутой круп лошади, негромко заговорил Матвей, – верни мне сынка живым да и сам не сорвись в глубокую горную пропасть, пусть не накроет тебя волна холодной горной реки Катуни, не настигнет стрела алчного иноверца.
Матвей Афанасьевич потрепал гриву своего любимца, на что тот издал негромкое ржание.
Солнце выкатывалось из-за гор, разливая по всей долине жизненное тепло.
– Восходит солнце нового дня, и этот день лучше долгой ночи, – глядя на загорающейся день, раздумывал Матвей Афанасьевич. Он слушал песню восходящего солнца, которую разливал разноголосый птичий мир, возвещая всему свету о рождении новых надежд начинающегося дня.
Вскоре к нему подошёл облачённый в дорожные одежды Тихон.
– Ну что, тятя, пора в путь. Дружки мои и Карчага уже здеся.
– Да, сынок, пора! Будь осторожен! Молоды вы шибко! – с волнением в голосе произнёс Матвей. – Провожу вас до поскотины. Колчан крепи к стремени, а куяк, как к реке подойдёте, надень. Тама джунгар-лихоимец ужо поджидать будет. Карчага намедни разведку делал, сказывал, что на тропах дозоры иноземчены расставили. Да дружков своих упреди, пущай кольчужки пододенут. Давай, сынок, поцеломкаемся!
Тихон припал к колючей щеке отца.
– Не волнуйся, тятя, всё исполню!
Взволнованный расставанием с сыном, Матвей Афанасьевич взял под уздцы Гнедого, на котором ловко восседал Тихон, и неспешно повёл коня за дворовые ворота. Там, на открытом месте, их поджидал небольшой отряд Тихона. Всадники последовали за Матвеем Афанасьевичем. Вот и поскотина. Опустив брёвна нехитрого сооружения, всадники выехали на лесную тропу.
– Карчага, – обратился Матвей Афанасьевич к алтайцу, – доверяю тебе сына своего младшего со друзьями. Сам знаешь, волнуюсь за сынков наших. Опыта походного они не имеют. Надеюсь на тебя, Карчага, что проведёшь их безопасными тропами до крепости Белоярской и возвернётеся обратно с хорошими вестями.
– Не бойся, хозяин! Всё сделаю! – сдерживая за уздцы коня, ответил алтаец.
Ранним утром Тихон Матвеевич с друзьями отправился в неближнюю дорогу до Белоярской крепости.
* * *– Что, Карчага, каков наш путь? – обратился к алтайцу Тихон, как только скрылись за могучими деревьями последние дома деревни.
– Расстояние-то до крепости невеликое. Однако путь будет неблизок. Думаю, раза в два придётся далече путь держать. Джунгар, он ловок, знает наши тропы, и обвести его – дело непростое. Дозоров немало выставил. Вы для них товар хороший, вас китайцам сразу в невольники продадут. А те жадны на русских силачей.
– И что, пытать даже не сподобятся? – бросил удивлённый возглас дружка Тихона Иван.
– Будут, да только Карчагу! Карчага много знает, и они это тоже знают. Коль хозяин доверил сына своего алтайцу, значит, знает много. Так вот!
– Какой стороной пойдём? – обратился с вопросом к проводнику Федул.
– К Катуни-Госпоже не пойдём. Шибко шумят её воды по перекатам, слух забивает, да и тропа эта легче, и джунгарский воин там будет. Пойдём в горы. Горы всё говорят. Приложишь ухо к камню дорожному, он тебе и скажет, кто скачет и сколько всадников, с какой стороны едут. Опять же, тропы пропастями да скалами обложены со всех сторон. Не каждый пустится в путь. Нескоро будем идти, петляют тропы те, но защитят нас горы от стрел недоброго человека, – говоря всё это, алтаец будто больше рассуждал сам с собой и не глядел на своих спутников.
Карчага встретил уже немало солнечных лет в своей жизни, два раза пальцев на руках хватит. С каждым солнцем тело алтайца наливалось силой и гибкостью. Ни одна стрела не могла настичь его в боях с чужаками, которые всё чаще и чаще приходили на родную землю. Покачиваясь в седле, Карчага предался воспоминаниям.
– Многих сородичей сгубили их стрелы, настигли они и отца с матерью. Много скота и лошадей угнали эти алчущие всадники, многих из семьи достиг дух Тьмы, и покинули они Землю, высший смысл существования, и мучаются их души. Чудом выжили тогда два маленьких сына и его Лана, – размышлял алтаец.
Его узкие глаза казались прикрытыми, скуластое лицо было покойным. Но внешний вид алтайца обманчив. Зоркий глаз тотчас отмечал каждый шорох зверя или взлетающей птицы, а ловкие руки не отпускали рукоять короткой кривой сабли. Всё облачение алтайца составлял небольшой кожаный щит, закинутый за плечо лук, колчан со стрелами и кривая сабля, доставшаяся ему в бою от джунгарина.
Чуть приметная тропа, зримая только алтайцем, стала круто брать в горы.
– Отпустите поводья, лошади сами чуют дорогу. Идти надо неслышно. Камню нельзя падать вниз! Шуму много будет! Камнепад! Весь Алтай услышит нас! – обратился Карчага к спутникам.
Он ловко спрыгнул со спины своей лошади, припав на колено, приложил ухо к скалистому выступу. Алтаец вытянутой рукой дал понять, что путникам необходимо остановиться. Так, вслушиваясь в окружающую тишину, обняв каменистый выступ, он замер на несколько мгновений, не дыша, слившись с камнем, будто став его частью.
Но вот алтаец выпрямился.
– Что, Карчага? Что ты там выслушал? – с юношеским нетерпением обратился к проводнику Тихон.
– Горы сказали, что впереди спокойно. Однако по нашим следам скачет небольшой отряд. Думаю, это три всадника. Надо бы поспешить с подъёмом в горы. Джунгары тоже умеют их слушать!
Без лишних слов Тихон с товарищами ускорили крутой подъём. Небольшие алтайские лошади, приученные к передвижению в горах, делали это бесшумно. Ни один камень не оторвался и не соскользнул в пропасть. Узкая тропа шла между нависающими над тропой скалами и бездонной пропастью. Спины у молодых воинов от волнений взмокли. Порой казалось, что неминуемая гибель настигнет ездока в бездонной пропасти. Отряд медленно поднимался к вершинам Алтайских гор. В открывшихся ущельях шумели горные реки, от которых тянуло прохладой и свежестью воды. Утомлённые опасностями путники страдали от жажды. Солнце прошло своё полуденное стояние, а они всё продолжали свой путь.
Вечерело. Карчага, ехавший впереди отряда, вновь соскользнул с лошади и припал к каменистому выступу. Вновь он стал частью каменной глыбы, застыв на мгновенье, обхватив камень руками. Все остановились в нервном ожидании слов алтайца.
– Что, Карчага? – не вытерпел Тихон, негромко обратившись к алтайцу.
Тот сделал рукой жест, приказывающий не нарушать наступившую тишину.
– Всё хорошо, хозяин! – промолвил проводник. – Всадники, следовавшие за нами, потеряли наш след. Обогнём вот тот выступ, там будет небольшая долина, где и устроим себе ночлег.
Вновь отряд продолжил свой путь.
Вскоре перед всадниками открылась небольшая долина, которая разлилась в горном ущелье. Как только тропа вышла на рассыпанные по долине небольшие камни, их взору предстали странные сооружения. Это были огромные камни, выложенные кругом. Несомненно, что эти сооружения являлись творением человеческих рук.
– Что это, Карчага? – с нескрываемым интересом обратился к алтайцу Тихон?
– Захоронения шаманов! Это их долина, – тихо ответил Карчага, – они слышат голоса духов, их нельзя беспокоить. Если встать в центре каменного круга, то неминуемо настигнет смерть. Она затянет в Царство Тьмы, словно закружит в вихре и поглотит пришельца.
– А вот я сейчас испытаю! – громко, спрыгнув с лошади на землю, неожиданно для всех бросил Иван и быстро достиг ближайшего каменного круга.
Обернувшись лицом к своим друзьям, которые даже не успели ответить своенравному юноше, он встал, распахнув руки в разные стороны. Вдруг лицо его исказил внезапный испуг.
– Братцы! Братцы! Меня кто-то тянет в землю! Карчага, помоги!
Не успел он крикнуть, как алтаец уже оказался рядом и с силой вытолкнул Ивана из каменного круга. Потом, закрыв глаза, обернувшись к заходящему солнцу, он что-то стал говорить на родном наречии. Это даже нельзя было назвать говором, что-то среднее между пением и причитанием. Всадники застыли от неожиданности увиденного. Ваньша повалился без сил на землю. Через некоторое время Карчага вышел из заколдованного круга. Он подошёл к лежащему на земле Ивану, поднял его голову и резким движением встряхнул её. Юноша открыл глаза.
– Что это было? Что со мной произошло? – словно просыпаясь, обращаясь к алтайцу с волнением в голосе, спросил он.
– Ты побеспокоил дух шамана! Этого делать нельзя. Это может делать только другой шаман. Он вызывает духов и просит их о помощи. Духи везде: духи рек, гор, земли, неба, огня. Духи могут быть жестоки! Духов нельзя беспокоить понапрасну. Они могут наказать тебя. Сегодня меня понял дух Хозяина, Дух Алтая, и пощадил тебя. Впредь будь осторожен.
С этими словами Карчага поднялся.
– Надо готовиться к ночлегу. Скоро солнце упадёт за гору в следующее ущелье, станет быстро темно. Разведём огонь и приготовим еду. Завтра предстоит нелёгкая дорога.
Утомлённые за день юноши после сытной еды быстро и крепко уснули.
* * *Карчага, набрав хвороста и сушняка в окружающем небольшую долину лесу, сидел возле разгоревшегося костра. Ночью тянувший с гор холодный ветерок-тягун был опасен. Незаметно он подкрадывался к спящему человеку и пронизывал его: пробирал все косточки, каждую мышцу, заполнял грудь. Утром путник просыпался уже нездоровым, хрипело в груди, ныли натруженные дорогой ноги. Камень забирал силу человека за одну ночь.
Алтаец поддерживал огонь в костре, сохранявший необходимое тепло, пил горький отвар, заваренный на травах. Это горячее зелье придавало силы. Оно было известно алтайским воинам, охотникам, промысловикам. Медленно отпивая по небольшому глотку, прикрыв глаза, Карчага вслушивался в опустившуюся ночную тишину.
Алтай дышал ночной свежестью. Яркая луна освещала вершины старых гор и макушки могучих кедров и елей. Они, словно застывшие стражи, охраняли покой горного ущелья. Пасущиеся невдалеке лошади изредка негромко всхрапывали. Сюда не стремился смертный человек. Его народ оставил эту землю шаманам, которые приходили сюда для разговора с духами. Отсюда они уходили в царство Ночи. Карчага привёл сюда молодых русских воинов, зная, что не встретит здесь иного человека. Далёкие от маленькой Земли звёзды разбрасывали своё холодное сияние. Алтаец открыл глаза и устремил свой взор к небу.
– Завтра будет солнце! Спасибо тебе, Дух Светила, за твою щедрость к маленькому человеку, – произнёс алтаец.
– Карчага, ты почему не ложишься? – раздался неожиданный голос Тихона.
– А ты, хозяин, почему не спишь? – ответил удивлённый алтаец.
– Не могу уснуть. Сколько дней нам ещё идти? Ведь напрямки до Белоярской крепости на лошадях день ходу! А мы вроде в обратную сторону путь держим? Так, Карчага?
– Да, Хозяин. Горные тропы извилисты, завтра пополудни повернём к реке. А не сплю потому, что зашли мы туда, куда человек не должен ступать. Здесь царство Духов, вот я и прошу их, чтобы они не гневались на нас и пропустили через свою землю.
– Карчага, всё хотел тебя спросить, почему ты ушёл из своего племени и служишь нам, православным? Ты так хранишь устои своего народа, а живёшь с нами, с русскими? Почему?
– Сложный вопрос ты задал мне. Не знаю, поймёшь ли, молод ты! Вот послушай. Земля моя древняя и заключает в себе несметные богатства! Много золота и сверкающих каменьев в земле Алтая, но не даёт она его людям, которые не слышат его Духа. Чужие люди, алчущие богатств Алтая, пришли на нашу землю. И началась битва за свет, добро и красоту. Много витязей погибло, защищая Алтай. Видел одинокие большие камни, которые стояли возле горных троп, ручьёв, в лесу?