Вариатор

Глава

Роман-новелла

Глава 1.

Восемьдесят семь лет. Сама не заметила, как пришли. Зато перелом после шестидесяти остался неподвижным и тяжёлым. Время не исчезло — сгустилось, и в этой вязкости впервые проступили альтернативы прошлого. Как листья на дне прозрачного ручья: лежат, не плывут, никуда не денутся.

А что, если в моменты выбора пойти другой дорогой, какой бы незначительной ни казалась развилка? Желание увидеть эти варианты стало неодолимым. И Вселенная ответила. Как всегда — с издёвкой. Появился Дар.

Теперь хватало одного взгляда, чтобы выхватить в толпе случайное лицо — женщину, привлёкшую внимание мелочью: несуразной одеждой, странным жестом. Стоило задержать на ней внимание, и незнакомку помимо воли тянуло в библиотеку, к полке с Книгой жизни. Она открывала её на любой странице — и текст втягивал в конкретный день, в конкретную сцену.

Их я называла попутчицами. Они проживали ситуацию заново, а я наблюдала из паузы между ударами сердца — будто сама стала тишиной, где не бывает ни шагов, ни слов. Справится ли она лучше?

Хотелось просто открыть ещё одну дверь из множества — заглянуть туда, куда когда-то не шагнула. Не чтобы переиграть, а чтобы увидеть: какой могла быть та дорога, даже если бы она вела в никуда.

Глава 2. Солнце (парный эпизод).

— Не верю! — окрик режиссера ударил по ушам.

Я моргнула, возвращаясь на сцену. Значит, реплики партнеру я выдавала на автопилоте. Как он смел орать? Я лучшая актриса в его труппе. И в его постели, к слову, тоже — там-то мои приглушенные стоны его вполне устраивали.

— Включись! Мне нужно твое присутствие, — снова донеслось из темноты зала.

«Дома тебе мое присутствие почему-то не нужно», — едва не сорвалось с губ.

— Извините. Настрой потеряла. Сейчас соберусь.

Я резко повернулась к партнеру. Что с ним? Обычно его влюбленного взгляда хватало, чтобы зажечь меня с полуоборота. А сейчас глаза пустые. Взгляд скользит мимо... Ах вот оно что. Он пялился на новенькую. Та застыла у кулис серым пятном — сонная, бесцветная моль. Ну, сейчас я устрою вам фейерверк.

— Спасибо за передышку. Могу продолжать! — крикнула я в темноту зала.

— Хорошо. С начала!

Надо было выжечь из этого бабника всю дурь. Вздумал смотреть по сторонам? Ну давай, посмотри на меня.

Сцена пошла. Воздух, между нами, мгновенно потяжелел, сцена сузилась до пятна света от театрального прожектора, а все остальные актеры превратились в картонные декорации.

Наш любительский театр держался на чистом эгоизме режиссера. Он был моим любовником, и каждая наша ночь превращалась в борьбу за главную роль. В спорах он легко уничтожал меня своими регалиями — дипломами модных мастерских и выигранными конкурсами. А что было у меня? Три провала подряд на экзаменах в ГИТИС. В этом году я пообещала себе: попытка будет последней.

Он любовался мной как дорогой вещью — ценил мои тонкие руки, одухотворенное лицо и умение собирать фестивальные декорации буквально из барахла с помойки. Но замуж не звал. Его устраивали эти качели, а я чертовски устала стоять на пороге, гадая, что впереди — лестница вверх или обрыв.

День пролетел в бешеной суете: макияж, укладка, речевая разминка. В библиотеку, где сегодня играли итоговый прогон, я приехала за час до начала. Пока труппа таскала стулья и монтировал свет, мне, как исполнительнице главной роли, разрешалось побыть сонной аристократкой.

Чтобы скрыться от душных наставлений режиссера, я ушла вглубь залов. Побродила между стеллажами, и тут мой взгляд зацепился за странный переплет. На обложке не было названия, но книга легла в ладонь как влитая и открылась сама.

Солнце опускалось в воды Нила. Мой Северный дворец захлебывался светом. Его ласковые лучи, точь-в-точь как лучи на фресках, тянулись к нам человеческими ладонями и гладили мою кожу. Это божественное прикосновение напоминало мне объятия любимого. Тогда он еще не видел других женщин, и дорога в его гарем зарастала травой. Мы ведь были просто царскими детьми, мечтавшими вырваться из мрачных стен дворца его отца.

— Мы построим свой город и повернем всех лицом к одному Богу — Солнцу! — обещал он.

И наша любовь совершила невозможное. Он стал фараоном, я — его Владычицей радости. Мы вдвоем сдвинули стоявших веками идолов и возвели новую столицу из белого камня. Шесть наших маленьких дочерей звенели голосами у бассейна...

А потом умерла наша девочка. За ней — его мать. Внутри него что-то треснуло. Он усомнился в силе Солнечного Бога, испугался смерти, захотел наследника и ушел к другим. Но боги не прощают отступничества. Как я не прощаю предательства. Я не покину этот город. Я еще буду фараоном!

— Что ты там зависла? Через десять минут начинаем! — резкий голос помощника режиссера в одно мгновение разбил тишину библиотечного зала.

— Что?.. — выдохнула я, дико оглядываясь по сторонам.

Книга со стуком выпала из моих рук на деревянный пол. Вокруг снова были пыльные стеллажи, полумрак, запах старой бумаги и суета любительского театра. Но ощущение чужой, колоссальной силы не уходило. Моя кожа всё еще помнила тепло нездешнего солнца. Я подняла голову, расправила плечи и посмотрела на сцену, где мой режиссер-нарцисс что-то раздраженно объяснял актерам.

«Я еще буду „Владычицей радости“. Теперь я это точно знаю».

Я абсолютно ничего не смыслила в яхтинге — оставалась всего лишь женой капитана. Перед отплытием наши друзья на Мальте осторожно спрашивали мужа: «Ты уверен?» Я и сама допытывалась:

— Может ли быть так, чтобы шторма не было долгое время?

— Теоретически — да, практически — маловероятно, — оптимистично отвечал ты.

Но мне везло. За все дни перехода — ни единого шторма. Вместо них стоял непрерывный штиль. Вода напоминала идеальный голубой асфальт, а паруса превратились в бесполезный реквизит и безвольно обвисли. Мы ловили редкий бриз, но в основном шли под мотором. Из-за этого солярка таяла на глазах. В тот день нам кровь из носу нужно было зайти в порт и заправить баки.

Тяжелый низкий гул разорвал тишину. Прямо над волнами, зловеще накренившись, шел военный самолет. Он пронесся так низко, что я успела разглядеть лицо пилота за стеклом летной кабины. В голове мелькнула безумная хроника: немецкий истребитель на бреющем полете над полем с беженцами. Чашки тонкого костяного фарфора в моих руках предательски звякнули.

Самолет заложил вираж, зашел на второй круг строго над нашей мачтой, приветливо качнул крыльями и растаял в небе.

Наша авантюра — переход с Мальты в Афины — продолжалась.

Слева по курсу оставалась невидимая Итака. Привет тебе, Улисс. У древних греков моторов не водилось — только весла да команда. А мы шли вдвоем.

На востоке, прямо по курсу, небо наливалось тревожной краснотой — солнце подбиралось к кромке горизонта. До этого момента море и небо сливались в одну серую массу. Яхта ходко поднималась на пологие валы и степенно спускалась в ложбины. Мы шли под одним гротом, топлива оставалось ровно на заход в порт. Судя по карте, мы вот-вот должны были войти в пролив между Кефалонией и Закинфом, но вокруг пока простиралась лишь вода.

Световое шоу «Восход в открытом море» началось без предупреждения. Небо задышало фиолетово-розовым, а море под бортом потемнело, став густым, маслянистым. Вода казалась инфернальной, мертвой — так, должно быть, выглядел Стикс.

К нашему ныряющему ритму пристроились дельфины: по двое с каждого борта и один впереди, словно почетный эскорт. Они шли завораживающе синхронно, но в секунду, когда из воды вынырнула первая раскаленная точка солнца, дельфины исчезли. Я даже не заметила как — огромный фиолетово-красный диск приковал к себе взгляд.

Острова показались внезапно. Плотные кучевые тучи на горизонте вдруг обрели жесткие контуры. Это были не облака. Это были горы. Пора было будить мужа: заход в порт — его капитанское дело, мое — горячий завтрак.

Очередной рассвет застал нас после весеннего дождя уже в узком Патракском заливе. Ярко-желтый лимон, смытый ливнем с прибрежных склонов, качался на волнах. Я выловила его в свою утреннюю вахту, и на завтрак у нас был кофе с цитрусовой кислинкой.

— Откуда лимон? — удивился ты, выйдя на палубу.

— Выловила.

— Ты ради этого меняла курс?

— Ну, совсем чуть-чуть. Всё равно ведь надо было обходить сети рыбака.

— Почему меня не разбудила?

— Зачем? Я отлично справилась сама.

— Знаешь, ты меня пугаешь.

— Да ладно тебе, я же все-таки инженер. За десять дней пути с автопилотом разобраться точно могу.

Коринфский канал рассек скалу узкой прорезью — казалось, яхта вот-вот обдерет борта. Когда идешь по этой каменной щели, вопреки логике кажется, будто достаточно протянуть руку, чтобы коснуться отвесных краев. Шесть километров теснины вместо обхода всего Пелопоннеса — инженерное чудо, застывшее во времени с конца девятнадцатого века.

Эгейское море только на карте выглядело скромным, а в жизни встретило нас настоящим простором. Автопилот уверенно держал курс на финальную точку — порт Пирей. Шла моя вахта.

— Следи за горизонтом. Увидишь сухогруз — сразу зови меня, — строго приказал муж перед тем, как уйти вниз.

Команды капитана не обсуждались, хотя море вокруг казалось настолько бескрайним, что я искренне не понимала этой строгости. Зачем звать «сразу»? Ползет же где-то там, на кромке неба, серая точка...

Я лениво спустилась в каюту:

— Там вдалеке сухогруз.

Я и не подозревала, что мой муж умеет двигаться с такой скоростью. Один пружинящий прыжок — и он уже на палубе, резко выворачивает штурвал. Яхта уклонилась в последний момент, буквально выскользнув из-под борта стального монстра.

Как описать этот вид? Подойдите вплотную к двадцати пятиэтажному дому и посмотрите вдоль стены вверх. А теперь представьте, что этот дом движется на вас. Тот сухогруз как обычно шел на автопилоте, и наша лодка для него была не приметнее апельсиновой корки.

Муж резко крутанул штурвал, разворачивая яхту носом к тяжелой кильватерной волне, которая едва не захлестнула корму.

— Ух... — только и смогла выдохнуть я, вцепляясь в леер. — Вот почему «сразу».

Порт Пирей встретил нас суетой и пряной вечерней духотой. На палубе дышать было нечем, и я ушла вниз. Из ледяного нутра камбузного холодильника достала две хрустальные рюмки. На жаре они мгновенно обросли плотной мохнатой шубой инея. Водка тянулась за ними следом — вязкая, ленивая, обжигающе холодная.

— За удачное окончание нашего безнадежного мероприятия, — я подняла хрусталь.

Ледяной поток рухнул внутрь. Секунда абсолютной немоты: ни вкуса, ни запаха. И вдруг снизу, из самой глубины, толкнулась и пошла вверх волна густого, мягкого тепла.

Я зажмурилась, впитывая это ощущение. Вот теперь — действительно всё.

Глава 3. Вид сверху.

Смотровая площадка буквально висела над тропическим островом. Внизу, в плотном и пряном мареве, сочная зелень джунглей сталкивалась с лазурным краем океана. Было жарко до одури. Вокруг бестолково толкались туристы, шумно отвоевывая друг у друга лучшие ракурсы для селфи.

А посреди этой суеты стояла я — высокая, худая старуха. Свободное платье-рубашка висело на мне, как на вешалке. Длинные рукава прятали руки, оставляя на виду лишь загорелые, морщинистые пальцы с ухоженными ногтями — и ни одного кольца. Шелковый шарф прикрывал волосы и узкое, аскетичное лицо. И только большие, живые глаза с искорками выдавали, что внутри этой оболочки все еще горит жизнь.

«Ничего себе выгляжу, вполне допустимо», — усмехнулась я про себя.

Восемьдесят семь лет — это чертовски много. Я отчетливо помнила, как в моем партийном билете графы для уплаты взносов были пронумерованы ровно до 2000 года, а дальше шли чистые листы. В молодости я смотрела на эту пустоту и пыталась сосчитать, сколько мне тогда стукнет. Думала: доживу ли? Дожила. И перешагнула этот рубеж почти на четверть века.

Я принципиально не доставала камеру. К этому возрасту точно знаешь: самые важные кадры остаются на сетчатке глаза, а не в памяти телефона.

Глава 4. Мишка (парный эпизод).

Я иногда заглядывала в офис — проект был любопытным, да и лишние деньги карман не жгли. Именно там я застала любопытную сцену.

Посреди рабочего дня вошел начальник:

— Всем привет.

Офис отозвался нестройным бубнежом. Половина сотрудников даже не оторвалась от мониторов, ограничившись короткими кивками.

— Здравствуйте! Очередь рада вас видеть! — вдруг зазвенел одинокий девичий голос.

Ого. Вот это заявка на победу.

— Я тоже... рад, — начальник откровенно растерялся.

— Сегодня такой прекрасный день! Я так счастлива, что вы пришли!

Фальшь брызнула из этих слов с такой силой, что замерли даже самые прожженные циники. Коллеги начали приподниматься со стульев, чтобы разглядеть нарушительницу офисной тишины.

«Ну ты даешь, девочка. Похоже, тебе сегодня играть в мою игру. Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» — усмехнулась я про себя.

Для двадцатилетней провинциалки каждый день в Питере был войной за выживание. Из своего глухого захолустья она уже вырвалась. Прилично окончила техникум, вовремя подсуетилась с волонтерством и общественной работой, что и помогло ей зацепиться за место в бюджетном молодежном учреждении. Стартовая площадка есть. Теперь нужно было заставить местных «звезд» подвинуться.

На этот случай у нее имелся четкий план из четырех пунктов. Первый — внешний вид. Каждый божий день — новый наряд. В пустой съемной однушке из мебели была только вешалка на колесиках, как в модных шоурумах, зато забитая до отказа. Денег на люкс не хватало, но дешевый масс-маркет спасал — главное, чтобы шмоток было много и они не повторялись. Вторым пунктом шла тотальная заметность. Девица взяла за правило: на любой вопрос шефа отвечать мгновенно и сразу предлагать решение. И плевать, что сама она в теме не смыслила ни черта. Третьим компонентом был корпоративный активизм...

В ожидании лекции она рассеянно бродила между стеллажами. Читать она не любила, но тишина здешних залов странным образом успокаивала. Вдруг среди сотен одинаковых корешков взгляд намертво зацепился за слепое пятно — ярко-желтый переплет. Ни названия, ни автора, ни единой строчки на обложке.

Она потянула книгу к себе, открыла на первой странице и…

На нее рванул огромный, пушистый желтый медведь. Его шкура сияла на солнце так вызывающе и радостно, что в голове испуганно пронеслось: «Это мне?»

Плюшевый Мишутка царил в центральной витрине магазина игрушек — главная, недостижимая любовь ее детства. Весь их маленький городок был устроен так, что миновать эту витрину было невозможно. Шли ли они с мамой в школу, в гастроном или проведать бабушку — дорога неизменно вела мимо «Игрушек».

В какой-то момент за стеклом появился этот Мишутка. Просто стоять у витрины и разглядывать его уже было счастьем. Но смотреть стало мало — ей невыносимо, до слез захотелось забрать его к себе. В конце концов она утянула маму в магазин. Вблизи Медведь казался огромным, больше всех игрушек в зале, и в тот день он совершенно точно ей улыбался.

— Мам, купи, — прошептала она, вцепившись в мамину полу.

— Да зачем он тебе? Смотри, какой громоздкий, почти с тебя ростом.

— Мам, но он самый красивый!

— Доча, этот искусственный мех вмиг сваляется и соберет всю пыль.

— Я буду его чистить, честно!

— Ты уже в школу ходишь, какие игрушки? Всё, пошли.

— Ну, мам...

— Не нукай. Шагай давай.

Напоследок она оглянулась. Плюшевая улыбка Миши погасла прямо у нее на глазах. Из желтого и живого он в одну секунду превратился в набитый опилками мешок.

— Нет, — отрезала мама, дернув ее за руку к выходу.

Позже она предприняла еще две отчаянные попытки: приводила к витрине сначала папу, а потом бабушку. Но чуда не случилось — плюшевый зверь больше не улыбался. С папой они даже рискнули спросить цену, но названная продавщицей цифра прозвучала как приговор. Бабушка и вовсе отрезала: «Хочешь, кофточку красивую купим, а такая дорогущая игрушка нам ни к чему, баловство одно». А вскоре Медведь исчез. Видимо, его забрал кто-то другой.

Спустя восемь лет, когда она навсегда уезжала в Санкт-Петербург, обида за того желтого Мишку напрочь выжгла в ней сентиментальность. Уезжать из родного гнезда было не больно. Город, который зажал для нее даже игрушку, не стоил слез.

Девушка захлопнула Книгу и задвинула ее обратно на полку. Огляделась: лекция еще не началась?

«Да, девочка, нервы у тебя что надо», — подумала я.

Она не вскрикнула, не выронила Книгу Жизни от испуга. Твердой, уверенной рукой вернула ее в общий ряд, корешком наружу — чтобы ничем не выделялась среди сотен других томов. И невозмутимо направилась к рядам стульев. Это был еще один расчетливый, крошечный шаг к ее большому жизненному плану.

Что ж, удачи тебе.

Огромный, пушистый желтый медведь надвигался на меня. Его шкура горела на солнце так вызывающе и радостно, что в голове испуганно пронеслось: «Это мне?»

— Да, с днем рождения!

Медведь был в руках у папы. Он шел по дорожке к нашей двухэтажке — старому дому на три подъезда и восемнадцать семей, где все знали друг друга по именам.

Мне исполнялось пять лет. Папа с нами тогда уже не жил, и его внезапное появление — да еще и с таким чудом в руках — оборвало сердце от восторга. Медведь был выше меня, но он был моим. Полностью, безоговорочно моим.

— Как назовешь зверя? — спросил папа, опускаясь на корточки.

— Пух.

— Почему Пух? В сказке же Винни-Пух.

— Винни у меня уже есть. Помнишь, тот, коричневый и протертый? Он от сестры остался, она ведь у нас совсем взрослая — ей целых десять.

— Нравится новый мишка?

— Да! Очень!

У взрослых за закрытыми дверями шли свои глухие разборки, но мне было плевать. Папа пришел. Мой папа, который всегда сам купал меня и разрешал с диким хохотом прыгать в ванну прямо с бортика. Который варил фирменный «папин супчик», когда мама задерживалась на работе, и приносил гору конфет в день зарплаты.

Но перемирие длилось недолго. Снова начинались ссоры, крики и обоюдные упреки. В эти дни я утыкалась носом в желтый бок Пуха — его тепло доказывало, что родительские грозы гремят где-то далеко и меня не касаются. Иногда папа собирал вещи и уходил к бабушке. Тогда его имя в доме становилось запретным: стоило упомянуть папу вслух, как мама замыкалась в обиде. А потом всё повторялось сначала.

В одно из таких возвращений папа притащил телевизор — безумно дорогую, престижную по тем временам вещь. О нашем внезапном богатстве тут же загудел весь дом. Но после очередного ночного скандала исчезли и папа, и телевизор. Я тогда до смерти испугалась, что вслед за ними заберут и Пуха.

Дворовые кумушки сразу почуяли неладное. Им не терпилось разнюхать, случился ли у нас очередной кризис, и они решили зайти через меня.

— Ты знаешь, что сегодня в полпервого по телевизору будут мультики? — вкрадчиво спросила соседка во дворе.

— Нет. А что?

— Ну так пойди посмотри.

Они ждали, что я с детской дуростью выболтаю им правду: «А у нас папа телик забрал». Просчитались. Я выпрямила спину, посмотрела бабке прямо в глаза и гордо ответила:

— Обязательно.

Всю следующую неделю я выходила во двор исключительно в обнимку с медведем. Соседи косились, не понимая моей логики, но для пятилетней меня это был единственный способ защитить свой разрушенный мир: папы нет, телевизора нет, но Пух — мой, и мы все еще сильны.

Дома мама напустилась на меня за то, что я извазюкала чистую шерсть. Сквозь слезы я рассказала, что случилось у песочницы. Помню, как мамин гнев мгновенно оборвался. Она сгребла меня в охапку, прижала к себе так сильно, что стало трудно дышать, и очень долго, страшно плакала. Тогда я ничего не поняла.

Пух оставался моим лучшим другом, но, уезжая на учебу в большой город, я оставила его дома. А приехав на каникулы, случайно наткнулась на него в шкафу среди старого хлама. Я замерла от удивления. Мой великан оказался совсем небольшим, потрепанным и на самом деле не очень-то пушистым медведем.

Глава 5. Пустыня.

На смотровую площадку тропического острова меня привела не жажда видов — я искала преемницу. Если я не передам этот проклятый дар, то обречена жить вечно, а перспектива бесконечного земного круга пугала меня до дрожи. Но правила передачи были жестокими, скрытыми от меня, без единой подсказки свыше. От будущей преемницы требовалось безумное сочетание: мужество, сила и способность принять чужую любовь и боль как свои.

Но в этот раз система дала сбой. Не я потянула попутчицу в Книгу Жизни — нас швырнуло вместе. Короткий сухой щелчок в пространстве, и…

Белое солнце ударило в зенит. Наш джип замер на крутом склоне. Водитель в ослепительно белом балахоне вылез наружу, шипя воздухом из приспущенных шин — иначе в здешних сыпучих песках было не выгрести.

Огромный бархан высился впереди, нетронутый и чистый. Ветер уже стер чужие следы, оставив лишь идеальные песчаные волны под желто-красным, раскаленным небом. В удушливом салоне экскурсионной машины нас было пятеро — мы с новой попутчицей и трое безликих туристов.

— Можно выйти, побыть на бархане? — спросила я, чувствуя, как песок манит к себе.

— Да, пожалуйста, — отозвался гид. — Мы сделаем круг и заберем вас на обратном пути. Будем тут совсем рядом, за грядой.

Мы вышли наружу, оглушенные внезапным одиночеством. Под ногами расстилался невероятный, красновато-терракотовый песок, а легкий ветерок кружил тонкие струйки на макушке дюны. Я опустилась на землю, глубоко зарывшись пальцами в сухую, текучую массу. Песчаная подушка оказалась нежной, но упругой. Мы просто сидели и слушали звенящую тишину. Джип растаял в мареве так быстро, словно его никогда не существовало.

— Как тебе? — спросила я.

— Прикольно.

Горизонт неуловимо плыл. Песчаные волны дышали, и меня начало мягко укачивать, как на палубе. И тут песок заговорил. У него был сухой, шершавый, желтый голос. Он негромко шуршал у самого уха на чужом, непонятном языке, но этот шепот гипнотизировал.

Ощущение «здесь и сейчас» стерлось. Кто я? Зачем я здесь под этим яростным солнцем? На мгновение захотелось поддаться иллюзии, но я вовремя вспомнила, ради чего затеяла эту поездку. Мне нужно было прощупать преемницу. Хотя первое важное качество уже подтвердилось: молчать с ней было удивительно покойно.

— Ты слышишь? С тобой песок говорит?

— Что? Говорит? Я вот думаю, минут двадцать уже прошло, нас там не потеряли? Может, мне сходить на вершину, осмотреться? Нет-нет, вы сидите, я быстро. У них наше место наверняка по геометке забито, так что позицию лучше не менять.

Так мы и вели этот странный диалог: я ей «тыкала», она мне вежливо «выкала». Она поднялась и тяжело побрела вверх по склону. От ее суетливых слов в чистом воздухе повис легкий, серый налет офисной пыли. Я отмахнулась от него, как от назойливой мошки, снова вслушиваясь в шелест дюн. О чем ты шепчешь, старик?

«Я помню слишком много историй о побегах и смерти», — сухой голос песка внезапно стал отчетливым, звенящим неотвратимой сталью. — «Маленького сына Клеопатры пытались укрыть от Октавиана, везли через мои владения в Куш, но я не выпустил его. Мало кто способен пройти меня насквозь. Я проверяю, есть ли внутри человека стержень из твердого камня. Если в тебе лишь труха — ты пополнишь мои бескрайние просторы. Если камень есть — уходи».

Я-то знала, что камень во мне есть. Но за долгие годы я так старательно заворачивала его в мягкое тряпье — в любовь, сострадание, понимание и слабость.

«Камень в тебе я чувствую», — отозвался старик-песок после долгой паузы. — «Но держишь ты его на весу, словно боишься сделать мне больно. Ценю. Хотя мне твоя нежность ни к чему, я могуч. А вот попутчица твоя — сплошной голый гранит, в ней даже капли воды нет».