«Соляные варницы Строгановых на Каме – старейшие в государстве. Ещё при государе Иване Васильевиче жалованы им были земли за службу и за то, что промышляли солью, кормили казну. Ныне владеет тем промыслом вдова Марфа Строганова, что после мужа осталась, детей не имея. Роду её – многие лета, а наследников – нет».

Переговоры с Марфой Строгановой Лиза взяла на себя. Дмитрий только усмехнулся, когда она объявила об этом за утренним чаем:

– Думаешь, старая вдова испугается царя, а жену слушать станет?

– Не испугается, – ответила Лиза, поправляя рукой тяжелеющий живот. Она уже не скрывала беременности, и в её движениях появилась та медленная, плавная уверенность, которая бывает у женщин, знающих: время работает на них. – Но поймёт. Женщина женщину всегда поймёт лучше, чем мужчина.

Дмитрий хотел возразить, но передумал. Лиза знала своё дело. За годы в Царьграде она из робкой приживалки превратилась в хозяйку, чьё слово значило не меньше, чем его собственное. Тридцать шесть жён, сотни детей по всей стране – всё это требовало управления, интриг, дипломатии, и Лиза управляла. Лучше, чем он сам когда-либо смог бы.

– Действуй, – сказал он, целуя её в лоб. – Я буду ждать.

Марфа Строганова приехала в Царьград через две недели. Не с пустыми руками – за ней тянулся обоз с солью, рыбой, мехами, но главное – с грамотами, подтверждавшими права на варницы. Она была старой, но не дряхлой: высокая, прямая, с лицом, изрезанным морщинами, но глаза цепкие, живые. Одежда дорогая, но без излишеств – мех, сукно, серебряные пуговицы. Вдова, которая держала в руках промысел, кормивший полстраны, привыкла к уважению и знала ему цену.

Лиза приняла её в малой гостиной, без лишних свидетелей. На столе – чай, мёд, пироги. Сама Лиза в простом, но дорогом платье, волосы уложены по-домашнему, без княжеской кики. Чтобы не пугать. Чтобы говорить как равная с равной.

– Здравствуй, Марфа Тимофеевна, – сказала Лиза, поднимаясь навстречу. – Спасибо, что приехала. Дорога дальняя.

– Здравствуй, матушка, – Марфа поклонилась, но не низко – ровно настолько, чтобы уважение оказать, но себя не уронить. – Не ближний свет, да дело того стоит.

Они сели. Лиза налила чаю, пододвинула мёд. Марфа отпила, помолчала, оглядывая горницу – богато, но со вкусом, не крикливо. Оценила.

– Сказывают, ты, матушка, – начала она, ставя чашку, – из приживалок вышла. А ныне – главная жена. Значит, умеешь дело делать.

– Умею, – спокойно ответила Лиза. – И ты умеешь. Потому и говорим.

– Говори, – кивнула Марфа. – Зачем звала?

Лиза не стала ходить вокруг. С такими женщинами церемонии не нужны.

– Ты, Марфа Тимофеевна, держишь соляные промыслы, кои кормят полстраны. Соль – наше золото. Без неё ни хлеба не сварить, ни рыбы не засолить, ни казны не наполнить. Но ты одна. Стареешь. Наследников нет. Род Строгановых может прерваться. А мы – Соколовы – хотим, чтобы род твой продолжался. Чтобы промыслы остались в надёжных руках. И чтобы казна имела свой доход.

Марфа слушала, не перебивая. Только глаза сузились – прикидывала, взвешивала.

– И что вы предлагаете? – спросила она.

– Брак, – сказала Лиза. – Твоя племянница, Марья Строганова, девка справная, здоровая, умная. Дмитрий возьмёт её в жёны. По матриархальному праву, как у нас заведено. Дети её будут носить твоё имя – Строгановы. Промыслы останутся за вашим родом. Но ты сама… – Лиза помолчала, выбирая слова. – Ты сама войдёшь в наш род. Дмитрий станет тебе сыном. А ты – матерью. Такой, какую он не знал.

Марфа усмехнулась. Усмешка вышла горьковатой.

– Сыном? – переспросила она. – Анисья, мать его, жива. Ей-то что?

– Анисья – мать родная, – ответила Лиза. – Её никто не заменит. Но у Дмитрия может быть две матери. Одна – что родила, другая – что приняла в род. Как у Соколовых заведено. И тебе, Марфа Тимофеевна, тоже нужен сын. Кто промыслы твои примет после тебя? Соседи? Мыши? Казённые приказчики? Или дитя, в котором твоя кровь и твоё имя?

Марфа молчала долго. Так долго, что Лиза уже начала сомневаться. Потом вдруг спросила:

– А сам-то он, Дмитрий? Что думает? Или ты за него решаешь?

– Мы решаем вместе, – ответила Лиза. – Но если ты хочешь увидеть его, он здесь.

– Покажи, – велела Марфа.

Дмитрий вошёл не сразу. Лиза успела шепнуть ему: «Будь прост, но не подобострастен. Она ценит достоинство». Он кивнул и переступил порог.

Марфа оглядела его с ног до головы. Молодой, широкоплечий, в простом кафтане, без украшений. Глаза серые, спокойные. Она знала его историю – солдаткин, бычок, потом воин, потом царевич, а ныне – Великий князь. Прошёл огонь и воду, но в глазах не было той жестокости, что у других, кто из низов выбивался.

– Здравствуй, мать, – сказал он, кланяясь в пояс.

Марфа вздрогнула. Никто не называл её так. Никогда.

– Как звать-то? – спросила она, хотя знала.

– Дмитрием. А для тебя – хоть Митяй. Как мать звала.

– Митяй, – повторила она, и в голосе мелькнуло что-то тёплое, человеческое. – Сказывают, ты и нечисть бивал, и мышей, и рейховцев. Теперь вот царём хочешь стать. А зачем тебе моя соль?

– Чтобы кормить армию, – ответил он просто. – Чтобы казна не пустовала. Чтобы страна наша не развалилась, как пятьсот лет назад. Чтобы реки наши вернуть. И чтобы род Строгановых не пресёкся.

– Род, – усмехнулась Марфа. – Тебе-то что до моего рода?

– А то, – сказал Дмитрий, – что Соколовы собирают земли не войной, а родством. Чем больше родов с нами связано, тем крепче держава. Мне не нужны твои промыслы. Мне нужно, чтобы они были у того, кто будет с нами. У твоей племянницы. У твоих внуков. У твоей крови.

Марфа смотрела на него долго, и в глазах её боролись недоверие и надежда. Потом она перевела взгляд на Лизу, на её живот, на спокойное, уверенное лицо.

– А ты, матушка, – спросила она, – не ревнуешь? К племяннице-то? Молодая, красивая, а ты вон с пузом ходишь.

– Не ревную, – улыбнулась Лиза. – Я – главная жена. Мои дети будут главными наследниками. А её дети – Строгановы. У каждого своё место.

– И ты не боишься, что она Дмитрия от тебя отобьёт?

– Не отобьёт, – усмехнулся Дмитрий, и в этой усмешке было что-то от того мальчишки, который когда-то в бане стоял, девок ублажая, и терпел, потому что надо. – Я и не таких видал.

Марфа рассмеялась. Впервые за весь разговор – открыто, по-бабьи, с присвистом.

– Ну, ладно, – сказала она, вытирая глаза. – Уговорили. Пусть будет Марья. Девка она справная, работящая, не избалованная. Вас не обременит. А промыслы наши – отцовское, дедовское – вам передам. Только, – она подняла палец, и в голосе зазвенела сталь, – чтоб имя Строгановых не позорили. Чтоб дети Марьи носили его с честью. И чтоб соль наша шла в казну по справедливой цене, а не за бесценок.

– Будет по-твоему, мать, – сказал Дмитрий и поцеловал ей руку.

В тот же вечер привезли Марью. Девушке было лет семнадцать, круглолицая, румяная, с толстой русой косой и большими серыми глазами. Она смотрела на Дмитрия с испугом и любопытством, на Лизу – с уважением. Её уже готовили, объясняли, что будет. Она знала, зачем её привезли, и приняла это спокойно.

Брачный договор подписали наутро. Пригласили послов, воевод, ближних людей. Марфа Строганова сидела в кресле, как мать жениха, и принимала поздравления. Впервые в жизни она была не одинока.

А ночью Дмитрий пришёл к Марье. Она ждала его в отведённых покоях, в белой рубахе, с распущенными волосами. При виде его встала, покраснела, опустила глаза.

– Не бойся, – сказал он, подходя. – Я не обижу.

Она кивнула, не поднимая глаз. Он взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя. В глазах её был страх, но был и интерес. И желание быть нужной.

Он раздел её медленно, не торопясь, давая привыкнуть. Тело у неё было молодое, крепкое, груди высокие, соски розовые, бёдра широкие – хорошая будет жена. Она стояла, дрожа, но не пряталась. Потом легла на постель, раздвинула ноги, зажмурилась. Он вошёл осторожно, чувствуя, как она сжимается, как закусывает губу, чтобы не вскрикнуть.

– Терпи, – сказал он. – Сейчас пройдёт.

Он двигался медленно, не торопясь, давая ей время привыкнуть. Она дышала часто, вцепилась пальцами в простыни, но не отстранялась. Когда боль ушла, она выдохнула, расслабилась, и он почувствовал, как её тело раскрывается, принимает.

– Теперь ты мой, – прошептала она, когда он кончил.

– А ты – моя, – ответил он, целуя её в висок.

Она прижалась к нему, и он чувствовал, как бьётся её сердце. Молодая, чистая, доверчивая. Такая же, как когда-то была Лиза. И такие же будут другие. Каждая – новый союз, новая нить в паутине, которая должна удержать страну от распада.

Утром, когда он уходил, Марья спала, уткнувшись носом в подушку. На прощание он поцеловал её в лоб, и она улыбнулась во сне. А внизу уже ждал новый гонец, новая вдова, новый договор. И соль, которая станет золотом. И казна, которая наполнится.

Из «Хроники Посольского двора» (запись под 7096 г.):

«Великий князь Дмитрий Иванович, по совету супруги своей Елизаветы, заключил первый брачный договор с домом Строгановых. Взял в жёны Марью, племянницу Марфы Тимофеевны Строгановой, а саму Марфу Тимофеевну признал матерью. Соляные промыслы Прикамья, таким образом, перешли под руку Соколовых без войны и конфискации, токмо через родство. И сказал на то великий князь: "Не отнимать, а привязывать – вот наша наука". И повелел продолжать переговоры с иными владельцами промыслов и рудников».

Глава 4. Железо и медь

Из «Уральских рудных списков» (РГАДА, ф. 1209, оп. 2, д. 87):

«В Уральских горах, на землях, что отписаны были от казны Строгановым и иным промышленникам, ведают рудными промыслами княгиня Волконская (железо) да вдова Глебова (медь). Обе бабы справные, хозяйство держат твёрдо, мужиков при деле, казну не забывают. Роды их – древние, в Бархатных книгах записаны, а ныне, после смуты, одни остались».

После того как соляные промыслы Строгановых перешли под руку Соколовых, Лиза взялась за следующую цель. На сей раз – железо и медь. Без них не выковать ни сабли, ни плуга, ни гвоздя для корабля. Без них армия останется без оружия, а страна – без инструментов.

Княгиня Волконская, владелица железных рудников на Урале, приехала в Царьград через неделю после Марфы Строгановой. Она была моложе, лет сорока, с тонким, породистым лицом и холодными серыми глазами. Род Волконских – из тех, что в Бархатных книгах, «столбовой». Муж её погиб в войну с Шуйским, сыновей не осталось, только дочь, Анна, девятнадцати лет.

Лиза приняла её в той же малой гостиной, где говорила с Марфой. Но тон был иным. С Марфой – по-родственному, с Волконской – по-государственному.

– Княгиня, – начала Лиза, – вы знаете, зачем мы вас позвали.

– Знаю, – ответила Волконская, не поднимая глаз от чашки. – Строгановых уже взяли. Теперь моя очередь.

– Не взять, – поправила Лиза. – Объединиться.

– Какая разница? – усмехнулась княгиня. – Рудники мои, земля моя, люди мои. А вы хотите, чтобы я отдала всё за брак.

– Не за брак, – сказал Дмитрий, входя в горницу. Он не стал ждать, пока Лиза позовёт. С такими, как Волконская, надо говорить прямо. – За защиту. За союз. За то, чтобы ваш род не пресёкся, как пресёкся у многих.

Волконская подняла глаза. Взгляд её был тяжёл, недоверчив.

– Защиту? – переспросила она. – От кого? Мыши купцы, что у нас руду скупают, давят ценой. Соседи, что земли оттягивают. Казённые приказчики, что норовят всё себе забрать. Вы сможете защитить?

– Смогу, – ответил Дмитрий. – Вы даёте нам руду по цене, что мы назовём. Мы даём вам защиту, долю в госзаказах для армии и право участвовать в торгах наравне с казной. Ваша дочь, Анна, выходит за меня. По матриархальному праву. Дети её будут носить ваше имя – Волконские. Рудники останутся за вашим родом. Но вы сами войдёте в наш род. Как Строганова.

Волконская молчала. Пальцы её, унизанные кольцами, белели на подлокотниках кресла.

– А если я откажусь? – спросила она.

– Тогда вы останетесь одна, – сказал Дмитрий. – Без союзников, без защиты, с соседями, которые только и ждут, когда вы ослабнете. С мышиными купцами, которые скупят вашу руду за бесценок. И с казной, которая рано или поздно найдёт способ взять своё. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы мы были вместе.

Волконская смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Лизу.

– А ты что скажешь?

– Скажу, что он прав, – ответила Лиза. – Мы можем взять ваши рудники силой. Можем отписать на казну, как делали при царе Иване. Но не хотим. Мы хотим, чтобы вы сами захотели быть с нами. Чтобы ваш род продолжался. Чтобы ваша дочь не осталась одна, когда вас не станет.

При упоминании дочери Волконская дрогнула. Это был главный козырь. Женщина, потерявшая мужа, державшаяся только ради дочери, не могла не думать о том, что будет после.

– Анна, – сказала она, и голос её стал тише, – она ещё молода. Она не знает, что такое быть женой.

– Научится, – ответил Дмитрий. – Мы все учились.

– И невеста у вас – не первая. И не последняя. Не обидите?

– Не обижу, – сказал он. – Клянусь.

Волконская кивнула. Медленно, словно принимая тяжкое решение. Потом поднялась, подошла к окну, глянула на Кремль, на золотые купола, на дорогу, уходящую на восток – туда, где ждали её рудники, её люди, её жизнь.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь. – Пусть будет по-вашему. Но я хочу видеть, как вы с Анной. И хочу, чтобы договор был подписан при свидетелях. Не тайно, как у Строгановых, – открыто. Чтобы все знали: Волконские – с Соколовыми.

– Будет открыто, – сказал Дмитрий. – При всём дворе.

Анну привезли на следующий день. Она была не похожа на Марью Строганову – не круглолицая, не румяная, а тонкая, светловолосая, с большими серыми глазами, в которых застыла печаль. Мать готовила её к этому, но девушка всё равно казалась испуганной.

Дмитрий вошёл к ней вечером, когда уже стемнело. Она сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на звёзды.

– Боишься? – спросил он, садясь рядом.

– Нет, – ответила она, но голос дрожал. – Матушка сказала, что вы добрый. Что не обидите.

– Не обижу, – сказал он.

Она повернулась к нему. В свете свечи лицо её казалось бледным, почти прозрачным. Он взял её за руку, холодную, тонкую.

– Расскажи о себе, – попросил он. – Что любишь? Чем занимаешься?

Она удивилась. Видимо, ждала другого – сразу к делу.

– Я… – замялась. – Читаю. Матушка учила. И по хозяйству помогаю. Счета веду, приказчиков проверяю.

– Умница, – сказал он. – Лиза тоже счета ведёт. Вы подружитесь.

Она улыбнулась – робко, неуверенно. И вдруг спросила:

– А вы… вы её любите? Лизу?

– Люблю, – ответил он. – И тебя буду любить. По-своему. Каждую по-своему.

Она кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то – облегчение, надежда.

Он раздел её медленно, не торопясь. Тело её было тонким, почти девичьим, груди маленькие, бёдра узкие – не такая справная, как Марья, но в ней было что-то своё, трогательное. Она стояла, не прячась, но вся дрожала. Он обнял её, прижал к себе, дал согреться. Потом отнёс на постель, уложил, накрыл одеялом.

– Не бойся, – шепнул он. – Я всё сделаю, чтобы тебе было хорошо.

Она закрыла глаза. Он вошёл осторожно, чувствуя, как её тело напряжено, как она закусывает губу, чтобы не вскрикнуть. Он двигался медленно, терпеливо, давая ей время привыкнуть. Постепенно напряжение ушло, она выдохнула, расслабилась, и он почувствовал, как её тело раскрывается, принимает.

– Хорошо? – спросил он.

– Хорошо, – прошептала она, и в голосе её было удивление.

Потом она лежала у него на плече, тихая, счастливая.

– Я думала, будет хуже, – сказала она. – Матушка говорила, что первая ночь всегда страшная.

– У нас с тобой не страшная, – ответил он, целуя её в висок.

Она улыбнулась и уснула, а он ещё долго лежал, глядя в потолок. Две жены за неделю. Соль, железо. Теперь – медь.

С медными рудниками вышло сложнее. Вдова Глебова, владелица промыслов, была не из «столбовых» – род её поднялся при царе Михаиле, на медных деньгах. Она была молода, лет тридцати, красива, умна и не спешила отдавать своё богатство в чужие руки. На предложение Дмитрия ответила отказом: «Я сама себе хозяйка. Замуж не хочу».

Лиза не отступила. Она приехала к Глебовой сама, без Дмитрия, и говорила с ней целый день. О чём – никто не знал. Но когда Лиза вернулась, в глазах её было спокойствие.

– Согласилась, – сказала она Дмитрию. – Но на своих условиях.

– Каких?

– Ты женишься на её сестре, вдове, что живёт в монастыре. Глебова сама остаётся при деле, но входит в наш род через сестру. Промыслы – её, но дети сестры будут носить имя Глебовых. И мы даём ей место в совете по торговле.

– А она? – спросил Дмитрий. – Чего хочет она?

– Власти, – усмехнулась Лиза. – Как и все мы.

Сестру Глебовой, Настасью, привезли из монастыря. Она была тиха, богомольна, но, узнав, что её ждёт, не отказалась. В монастыре ей было холодно и голодно. А здесь – муж, дом, дети, которые будут носить её имя.

Ночь с Настасьей была совсем иной. Она не боялась – она ждала. Легла на постель, раздвинула ноги, закрыла глаза. Он вошёл в неё, и она застонала – не от боли, от облегчения.

– Господи, – прошептала она, – как же я этого ждала.

Он не спрашивал, чего именно. Может, тепла. Может, близости. Может, просто того, чтобы её кто-то обнял. Он обнял, и она уснула у него на плече, тихая, умиротворённая.

Утром, когда он уходил, она сказала:

– Спасибо.

– За что? – спросил он.

– За то, что вытащили меня оттуда. За то, что дали надежду.

Он поцеловал её в лоб и вышел. Внизу ждала Лиза, с новыми списками, новыми вдовами, новыми браками.

– Сколько ещё? – спросил он.

– Десять, – ответила она. – Может, больше. Но теперь дело пойдёт быстрее. Строгановы, Волконские, Глебовы – это пример. Остальные сами придут.

– А если не придут?

– Придут, – улыбнулась Лиза. – Умные придут. А глупых заставим.

Он обнял её, и они пошли завтракать. Впереди был новый день, новые переговоры, новые жёны. И казна, которая понемногу наполнялась.

Из «Хроники Посольского двора» (запись под 7096 г.):

«Великий князь Дмитрий Иванович, по совету супруги своей Елизаветы, заключил брачные союзы с домами Волконских и Глебовых. Железные и медные рудники Урала, таким образом, перешли под руку Соколовых. Княгиня Волконская и вдова Глебова, признав великого князя сыном, а сами войдя в его род, получили защиту, долю в госзаказах и место в совете по торговле. И сказал на то великий князь: "Не силой, а родством держится держава". И повелел готовить переговоры с иными владельцами промыслов».

Глава 5. Тайные переговоры с орденами

Из «Отчёта Посольского приказа о сношениях с орденами» (7096 г.):

«Золотой орден, коему поручен путь по Итили от верховьев до Каспия, держит Верховная магистра, родом из греков, имя ей Ефросинья. Стара, бездетна, правит твёрдо, но ищет, кому передать власть. Серебряный орден, на Днепре, более закрыт, глава его – князь-магистр Витольд, литвин, сторонник независимости, но внутри ордена зреет недовольство его правлением. Оба ордена, как явствует из старых хартий, имеют право принимать в свои ряды "достойных мужей и жён, кои докажут свою силу и преданность пути"».

Пока Лиза вела переговоры с вдовами и наследницами, Дмитрий готовил другую, более сложную игру. Реки – Днепр и Итиль – не могли ждать. Казна наполнялась по крупицам, но настоящие деньги текли там, по синему руслу, где суда тянули бечевой, где в порогах гибли барки, где каждый перевоз приносил доход, которого хватило бы на целую армию.

Купчиха Феодосия, та самая, что когда-то везла оружие в лагерь посконцев, та, что стала его глазами и ушами на торговых путях, взялась за Золотой орден. У неё были там связи – через персидских купцов, через волжских перевозчиков, через старых знакомых, что помнили её ещё по тем временам, когда она торговала с Болотной страной.

– Есть одна, – сказала она Дмитрию, когда они остались вдвоём в его кабинете. – Верховная магистра. Зовут Ефросинья. Родом из греков, но уже лет пятьдесят как здесь. Стара, бездетна, но власть держит крепко. Ищет, кому передать дело. Не наёмнику – своему.

– Своему? – переспросил Дмитрий.

– По крови или по духу, – ответила Феодосия. – Она стара, государь. Ей нужен сын. Не по рождению – по делу. Тот, кто продолжит её путь. Кто будет хранить Итиль так же, как хранила она. И кто не отдаст путь ни мышам, ни рейховцам, ни тем более северянам.

– И ты предлагаешь…

– Я предлагаю тебе встретиться с ней, – сказала Феодосия. – Не как великому князю – как равному. Как тому, кто тоже собирает земли, кто тоже держит путь. Она оценит.

Встречу назначили в Нижнем Новгороде, на полпути между Царьградом и землями ордена. Дмитрий поехал с малым отрядом – только Агафон, Феодосия и десяток гайдуков. Лиза осталась в Царьграде – вести переговоры, готовить следующих невест, ждать.

Ефросинья оказалась не такой, как он представлял. Он ждал сухую, властную старуху в чёрных одеждах, с посохом и свитой. Она же приехала на простой лодье, с двумя служанками и старым писцом. Одежда простая, дорожная. Только глаза выдавали – чёрные, глубокие, в которых горел огонь, не погасший за долгие годы.

– Великий князь, – сказала она, когда они сели в избе, наскоро приготовленной для встречи. – Я слышала о тебе. Солдаткин, бычок, воин, царевич. А теперь – собиратель земель.

– Слышала и про другое, – усмехнулся Дмитрий. – Что я самозванец, что венчания не прошёл, что власть моя неполна.

– Это поправимо, – ответила Ефросинья. – Вопрос времени. Вопрос того, кто будет с тобой. Орден не признаёт царей. Он признаёт тех, кто держит путь. Кто может защитить Итиль. Кто не даст ей замёрзнуть, обмелеть, уйти в чужие руки.

– Я хочу вернуть реки, – сказал Дмитрий. – Не отнять – вернуть. Чтобы они снова были нашими. Общими. Чтобы пошлины шли в казну, чтобы суда ходили без опаски, чтобы купцы торговали, а не откупались.

– И для этого ты готов стать нашим? – Ефросинья смотрела на него в упор.

– Я готов стать своим, – ответил он. – Как стал своим в Посконии. Через брак, через усыновление, через дело. Как ты сама хочешь.

Она долго молчала. Потом кивнула писцу, и тот развернул свиток.

– В ордене, – сказала она, – есть древний обычай. Преемник проходит испытание. Не кровью – делом. Он должен доказать, что может держать путь. У нас на Итили есть место – Жигулёвские горы, где пороги самые трудные. Там стоит старый столб, дубовый, ещё с тех времён, когда первые магистры ставили его. Тот, кто сможет поднять судно против течения, используя этот столб, тот достоин быть нашим.

– Испытание? – переспросил Дмитрий.

– Испытание, – подтвердила Ефросинья. – Не для тела – для духа. Ты пройдёшь его – и я признаю тебя своим сыном. Введу в орден. А там… там и до рек недалеко.

– А если не пройду? – спросил он.

– Значит, не судьба, – усмехнулась она. – Но я вижу: пройдёшь.

Пока Дмитрий готовился к испытанию на Итили, Радзивилл вёл свою игру на Днепре. Серебряный орден был сложнее. Он возник в те же времена, что и Золотой, но князь-магистр Витольд, литвин по рождению, держал его железной рукой. Независимость, жёсткие правила, недоверие к посконцам – всё это делало переговоры почти невозможными.

Но Радзивилл знал, где искать слабые места.

– В ордене есть недовольные, – сказал он Дмитрию, вернувшись из тайной поездки на Днепр. – Старшины, которые помнят, как их отцы торговали с Посконией. Молодые, которые не хотят вечно сидеть в тени литвинов. И женщины.

– Женщины?

– В ордене, как и везде, женщины держат многое. Жёны старшин, вдовы, дочери. Они помнят старые порядки. Они хотят, чтобы их дети носили их имена. Чтобы земли, которые они держат, оставались в их роду. Городское право, что ввели Витольд и его сторонники, отнимает у них всё. Они ищут союзника.

– И ты нашёл такого?

– Нашёл, – кивнул Радзивилл. – Вдова старшины, Марфа Берестова. Её муж погиб при подъёме судна, она осталась одна с дочерью и сыном. По городскому праву, земли ордена отходят к казне, если нет наследника-мужчины. Но есть обычай, старый, матриархальный, по которому вдова может держать землю, пока не выйдет замуж. Она держит. Но Витольд давит.

– И что она хочет?

– Защиты, – ответил Радзивилл. – И мужа для дочери. Такого, кто войдёт в её род, а не заберёт её земли. Такого, кто будет с орденом, но не с Витольдом.

– И она готова говорить?

– Она уже здесь, – сказал Радзивилл. – Ждёт внизу.

Марфа Берестова оказалась женщиной лет сорока, крепкой, с тяжёлыми руками и спокойным взглядом. Она не кланялась, не заискивала – смотрела прямо, оценивающе.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3