Парный Знак

Глава 1. Список, которого нет

За всё лето в академии не украли ничего.

Айра прожила бок о бок с этим фактом — сперва ждала подвоха, потом привыкла, а под конец, если честно, начала обижаться. Город, в котором не крадут, — это город, где кончились либо воры, либо вещи. С вещами в академии было хорошо. С ворами, если считать по совести, тоже. Выходило, что дело в уважении. От этого уважения к концу лета сводило скулы: она обходила свои крыши и подвалы, как сторож — склад, на который никто не покушается. Исправно и без огонька.

Поэтому утро, в которое наконец украли, началось почти празднично.

Марга встретила её у печи с кочергой, но без миски, и уже по этому нарушению порядка вещей было ясно: случилось. За длинным столом сидел стражник с пустой корзиной и лицом человека, которому отказали в законном.

— Лист сняли, — сказала Марга вместо доброго утра и показала кочергой на дверной косяк.

На косяке торчал гвоздь. Гвоздь Айра знала хорошо. Всё лето на нём висел кухонный лист — летний счёт едоков: кто столуется при академии, пока столовая спит. Столбец имён, писанный кто во что горазд: кастелянша, стража, лектор Эйн, её собственная строка. И нижняя, дописанная её же рукой, самая старательная из всех.

Теперь на гвозде не было ничего. Почти ничего.

— Так. — Айра отставила недоеденное. Утро переставало быть скучным. — Кто-нибудь трогал?

— Я не за этим встаю, чтобы гвозди трогать.

— Где вы были этой ночью, свидетельница?

— У печи. — Марга даже бровью не повела. — Тесто ставила.

— Подтвердить кто может?

— Хлеб. — Она кивнула на противни. — Вон, целый строй. Все свежие.

Алиби было из тех, что не подделаешь.

— А выдавать без листа будешь?

— Выдавать буду. — Марга двинула заслонку так, что стражник с корзиной подобрался. — Я вас всех наизусть знаю. Но одно дело — наизусть, другое — по бумаге. По бумаге с меня потом господин ректор спрашивать будет.

— А я? — на всякий случай спросил стражник.

— Да тебя уж забудешь. — Марга даже не обернулась к нему. — Ешь давай. И вот ещё что. — А вот к Айре обернулась, и кочерга указала на неё, как перст судьбы, только чугунный. — Ночной твой со вчерашнего вечера опять нигде не числится. Только вписали человека — и на тебе. Верни как было.

Вот это был уже разговор. Окорок можно съесть, серебро можно сбыть. А лист, на котором Арден впервые за свою тихую жизнь значился едоком, — это не добыча. Это, как ни посмотри, было просто оскорбление.

Работать ей не мешали. Стражник с корзиной вытянул шею, Марга осталась при печи. Кухня по летнему времени пустовала: ни столового гула, ни очереди, ни пара над раздачей. Утро было в полном её распоряжении. Пахло свежим хлебом и остывающей золой. Тихо было так, что слышался ход маятника в поварне, а маятник этот в последний раз слышали ещё весной.

Айра подошла к косяку и стала смотреть руками.

Под шляпкой гвоздя остался уголок — клочок в палец, с мокрым краем разрыва. Лист не сняли — сдёрнули, рывком вверх, и волокна это подтверждали хором. Человек так не берёт. Человеку проще приподнять и снять, у человека для этого, как-никак, выдуманы пальцы. Она забрала клочок — вещественная часть, всё как у людей.

Дальше — полка над разделочным столом. Мучная пыль лежала на ней с пятницы — Марга по летнему времени мукой не злоупотребляла. В пыли остался след: широкий веер, одним махом, от стены к окну. Айра приложила к нему обе ладони, растопырив пальцы, — не хватило, пришлось докладывать третью. Крылом. И это только одно крыло, а их у порядочного вора два.

Верхнее оконце было приоткрыто — кухня продыхивала ночную жару. На раме читалось продолжение: две борозды поперёк дерева, чистые, с холодным блеском по дну. Металл. Застёжки. Проём был вору впритык: протискивался боком, царапал окованными углами. И на выходе, спасибо ему, расписался — на нижней планке осталась зацепка поинтереснее: чешуйка кожи. Тёмной, крашеной, с остатком тиснения. Айра покатала её в пальцах. Переплётная кожа. Старая выделка — в городе такой уже не делают. А где такая водится в академии, она знала.

— Не человек, — сообщила она кухне, потому что кухня ждала. — Человек снял бы с гвоздя целиком, рвать ему незачем, и следы бы на полу оставил — а пол чистый. Кот исключается: когти не те, и бумага ему не интересна, он выше этого. Нтары отпадают тоже: эти не уносят, эти едят на месте. Вместе с гвоздём. Крысы уносят к себе, но крыса с таким размахом крыла называется уже по-другому.

— И как называется? — не выдержал стражник.

— Начитанно. — Айра ссыпала чешуйку в тот же карман, к клочку. — Вор пришёл верхом и ушёл верхом. Вес — с хороший том. Работал один, не спешил, следов не путал. Старый, в тиснёной коже, из тяжёлых. Такие в академии проживают в одном месте.

Она посмотрела вверх, сквозь потолок, туда, где над кухней грелись на солнце крыши.

— На довольствие, значит, потянуло, — заключила Марга без выражения. — Лист верни. Остальное меня не касается: хоть зачитайся они там. И по горячему иди, пока не остыло. У меня обед по списку, а список — вон где.

Миска догнала Айру уже у двери — с хлебом и остатком вчерашнего сыра, потому что натощак у Марги не выпускали даже на преступление.

* * *

След вёл верхом, а верх в академии был весь её. По должности ей полагалось видеть эту академию целиком, от подвалов до крыш. За лето она выучила её, как дорогу, по которой ходят с закрытыми глазами. Выходы она пересчитала походя, по привычке, которая теперь называлась работой: все на месте, новых не прибавилось. Уже неплохо для утра.

Двор по летнему времени жил своей одичалой жизнью. Службы, оставшись без учеников, за лето понемногу распустились — каждая в свою сторону. Кухня пекла с запасом, который некому было есть. Стража устраивала себе смотры и сама же на них опаздывала. А дворня переложила брусчатку у колодца — давно хотелось, а тут никто не ходит.

У доски объявлений стоял Отт и переписывал запреты набело.

Запреты были весенние, никто их не отменял, но за лето они выгорели на солнце. Отт, человек службы, страдал. Нарушать их, впрочем, было некому. Он летом дважды поймал нарушителя: один раз дворнягу с тракта, второй раз — себя, когда прошёл по свежепереложенной брусчатке до высыхания.

— Доброе утро. Что нового запрещено?

— Ничего, — с горечью ответил Отт. — Всё старое.

Айра пробежала доску глазами — из уважения к переписчику. Список открывался тройкой заслуженных: не лазать по крышам, не брать сверх выданного, не заводить живности без дозволения. Первые два пункта были её должностными обязанностями. А третий, если по совести, уже год как нарушал лектор Эйн.

Она решила Отта не расстраивать.

На той неделе, слышала она, приезжали двое доучивающихся — сдавать хвосты. Отт принял оба хвоста за час и, по слухам, остался разочарован: ни один не попытался списать, а значит, и запрещать было нечего.

У ворот слышался мерный бубнёж. Стихоплёт готовился к осени: репетировал приветственные строфы на возчиках, которых не было. Полустрофа выкатывалась на пустой тракт, повисала там без ответа и возвращалась.

— «Входящий, замри: пред тобою — чертог, — гудел камень, примериваясь, — наук и порядка, добра и...» — Он смолк, пожевал тишину и начал заново: — «...ворот».

Рифмовать «чертог» с «воротами» он пробовал уже, судя по интонации, не первый день, и ворота держались. Айра прошла под самой аркой — в строфу он её не взял вовсе, только скрипнул вслед, коротко и по-свойски. За лето она заслужила у камня высшую из его почестей — молчание.

Камень не унывал. У камня, в отличие от служб, было главное — уверенность. Осень придёт, каждому въезжающему достанется по рифме, и никто не уйдёт необрифмованным.

В учебном крыле, у распахнутого окна, Адалис Кер сверяла осенние расписания. Учебная часть выдала ей это занятие в начале лета — со словами, как потом пересказывали, «всё равно там сверять нечего». С тех пор Адалис нашла в расписаниях шесть ошибок. Две из них учебная часть признавать отказывалась: признать их значило признать, что расписания переписывали из года в год со времён позапрошлого ректора.

— Адептка Сол, — поздоровалась она, не отрываясь от линейки.

— Госпожа Кер.

Этого им обеим хватало. Разговорчивее они друг с другом не стали, но в этой сухости было что-то надёжное — как в хорошо пригнанной двери: ни скрипа, ни сквозняка.

На крышу Айра поднялась через чердак над поварней. С подветренной стороны кровля собирала солнце всей своей железной душой — по такому случаю там и стояла постоем стая.

Стая лежала по солнечной стороне — вся, от листовой мелочи до сводов. Книги грелись, распластав переплёты, страницы у мелочи лениво ходили под ветром. Пахло горячей пылью, нагретым железом и старой кожей. В библиотеке этот запах считают святым, а на крыше он был просто запахом лежбища.

Гнездо она нашла между двумя трубами. Собственно, не гнездо — лёжку: ленты-закладки, обрывки шнуров, чья-то тесьма. Всё, что книги теряли годами. Вернее, как выяснилось, не теряли — сносили сюда. В середине этого хозяйства, придавленный, лежал её лист. Столбец имён смотрел в небо. Сверху, накрыв его переплётом, дремал свод — старый, в тёмной тиснёной коже, из тяжёлых: такой и вдвоём не поднимешь, разве что уговоришь.

Чешуйка из кармана легла к его корешку, как родная. Вот и весь сыск.

— Это казённая бумага, — вежливо уведомила Айра свод, как уведомляют задержанного при свидетелях. — За неё расписывались.

Свод не шелохнулся и старательно прикидывался обыкновенной книгой. Лежит себе и лежит, что, мол, пристала эта полудурошная? Но Айру таким было не провести. Она присела, взялась за край листа и потянула — аккуратно, как из-под спящего.

Свод, не просыпаясь, прихлопнул переплётом. Взял в переплёт. Буквально.

По всей крыше прошёл шелест — сотни страниц разом, от мелочи до тяжёлых. Не угроза. Хуже: интерес.

Айра убрала руку и попробовала иначе — отломила от хлеба Марги и положила у лёжки, как собаке. Хлеб свод не заинтересовал вовсе. Разумно: том, который простоял без обеда триста лет, на приманку не возьмёшь. Но проверить полагалось — в её прежнем деле половина запертых дверей открывалась именно с такой ерунды.

Взяток не берём. Приличное заведение.

Силой тут было не взять: свод весил больше её, стая держала его сторону, а драться с библиотекой не стала бы даже Тай. Ну — не с первого раза. Раз сила не годится — оставалось узнать правила.

Зачарователь этой публики обнаружился там же, где его оставило лето, — на всё той же скамье в тени. Дремал он не от безделья: у него всё уже было сделано. Давно.

— Лектор Эйн. Ваши подопечные обокрали кухню.

— Они не воруют, — сказал Эйн, не открывая глаз. — Они принимают. Лист долго висел один, без переплёта. По их разумению — отбился.

— Мне его вернуть надо. У Марги без него обед не сходится.

— Значит, меняйтесь. — Эйн поудобнее устроил голову. — Они же книги. Честнее их в этой академии никого нет: что взяли, то и держат.

— Осенью заберёте их в библиотеку?

— Осенью заберу, — согласился Эйн. И уточнил, помолчав: — Правда, который год — обещать не буду.

И ведь не поспоришь. У людей — сложнее: что взяли, то ещё и прячут.

* * *

За заменой она пошла к Отту.

— Мне нужен ваш весенний лист. Который выгорел.

— Их три.

— Тем лучше. Все три.

— Не положено.

— Они же списаны.

— Списаны, — согласился Отт и добавил с прежней горечью: — Не положено.

— А что положено?

— Ничего.

Айра выждала. Отт посмотрел на неё, на доску, на переписанные набело запреты, и в лице его боролись служба и служба.

— Под расписку, — решил он наконец и подвинул перо.

Айра расписалась с чувством. Кислый чернильный дух, скрип пера, графа «на какие нужды». В графу она, подумав, вписала «на нужды довольствия» — и ни словом не соврала.

На крыше ветер уже сменился — потянуло с тракта сухой, дальней пылью. Она сложила весенние листы стопкой рядом с лёжкой, развернув запретами кверху, и отступила на шаг.

Свод приценивался. Иначе это было не назвать: переплёт приподнялся на палец, страницы под ним шевельнулись, как пальцы скупщика над лотком. Эту повадку Айра знала изнутри и вежливо смотрела в сторону: над приценивающимся стоять нельзя, сделка уйдёт.

По любой скупке выходила переплата, и обе стороны это, разумеется, понимали. Едоков в академии — один столбец, и тот короткий. Запретов — три листа убористо, с оборотом, и каждый пункт отлёживался годами. Товар был весомее по всем статьям.

Сперва свод попробовал накрыть переплётом всё разом — и плату, и товар. Небрежно так, будто во сне повернулся.

— Э нет. — Айра придержала едоков ладонью. — По одному в руки. Здесь так принято.

Свод подумал и спорить не стал: правила обмена он уважал, похоже, не меньше собственных страниц.

Запреты ушли под переплёт. Летний счёт едоков выскользнул наружу — помятый, тёплый от солнца, но целый.

— Приятно иметь дело, — поклонилась Айра лежбищу и забрала лист.

Что у них там вылупится из запретов к весне — ну, об этом она решила не думать. В крайнем случае ловить будет Отт: лист его — и служба его.

Внизу, на кухне, лист вернулся на гвоздь. Клочок из кармана сошёлся с оторванным углом волокно в волокно. Вещественная часть сдана, дело, можно считать, закрыто в один день. Спрос сегодня вечером, и впервые за лето ей было что доложить, кроме погоды.

Марга оглядела лист, гвоздь и мятый угол.

— А эти, — она повела подбородком вверх, — теперь как? Числятся?

— Впиши. Одной строкой: стая. Чтоб в другой раз не отбивались от довольствия.

— Кормить чем?

— Бумагой. У Отта её много.

Марга хмыкнула, взяла перо, которым отмечала припасы, и дописала внизу, под Арденом: «стая». Рука у неё не дрогнула. За этот год кухня видала едоков и почуднее.

* * *

Дверь кабинета, как всегда по этим вечерам, стояла приоткрытой.

Лампы горели вполсилы — как ей нравилось. За лето она перестала выяснять у себя, случайность это или у ламп такой уговор. На её краю стола ждал стакан с отваром. Стакан прижился там ещё в начале лета, и чей он, в этом кабинете давно не спрашивали.

— Адептка Сол. — Ректор сидел за бумагами, и казённое обращение легло привычно, как заученный ход. — Слушаю.

Она села в своё кресло и взяла стакан. Летняя её должность с первого дня так и звалась: список, которого нет. Список из одного человека, который видит академию всю. Доклад по нему за лето отточился до трёх строк, и сегодня она несла их с особым удовольствием:

— За неделю: происшествие одно. Раскрыто в тот же день. Виновные... — она примерилась к слову и решила правду не жалеть, — улетели.

Ивар поднял глаза от бумаг.

— Улетели.

— Улетели.

— В отчёте по списку, которого нет, — сказал он, помолчав, — появилось происшествие, которого не может быть. Подробности.

Подробности она изложила по всей форме: гвоздь, веер в муке, чешуйка переплётной кожи, лёжка между труб, ход следствия, обмен. Он слушал, как слушал всегда: не перебивая, сложив руки. И по какому-то своему счёту взвешивал, где в этой истории кончается служба и начинается представление. Судя по лицу, граница его устраивала.

— Свидетели?

— Стая. Поимённо не назову — у половины стёрты корешки.

— Утраты?

— Утрат нет. Прибыла строка. В счёте едоков теперь значится стая.

— Меры к виновным?

— Приняты. Виновные поставлены на довольствие.

— Это мера?

— В этой академии — высшая.

— Совет спросит, — сказал он, и пауза перед словами была в точности той, с какой кладут заготовленное, — почему на казённом довольствии состоит библиотека.

— Скажите: по списку. Против списка Совет не спорит.

— Совет не спорит против своих списков. — Ивар отложил перо. — Чужие он изымает.

Сказал он это тем же тоном, что и всё остальное. И всё-таки на слове «изымает» в кабинете сделалось на полтона тише. Айра отпила отвара. Тепло стакана в ладонях было надёжнее рассуждений: до Совета отсюда три дня пути, а до осени — и того больше.

— Из Архива поступил запрос, — сменил он тему по-хозяйски, как переставляют фигуру. — Адепт Верен интересуется, как продвигается список чтения.

— Продвигается.

— В числах?

— Полторы.

Пауза у него вышла длиннее заготовленной.

— Которая половина?

— Лучшая. Про утварь.

Верен, если б ты знал, на каких работах твой том у меня побывал, ты бы список сократил. Из уважения.

Он не улыбнулся — он никогда не улыбался в этом месте разговора, — но перо легло на стол чуть аккуратнее, чем требовалось. За окном густел вечер, из сада тянуло остывающей за день травой. А весь этот спрос — раз в неделю, не срочно — давно держался не на службе. Просто обоим было жаль его сокращать. Сокращать никто и не предлагал.

— Через неделю Архонтия принимает адептов, — он не отрывался от своих бумаг. — Новых. Старых, впрочем, тоже. Вы теперь, к слову, второй курс. По вашей части будут пожелания?

— Крыши. — Она отвечала не думая: думано было за лето не раз. — Новички первым делом лезут на крыши, это закон природы. Я, если вы помните, сама там дневала и ночевала. В этом году там квартирует стая, и я бы на их месте туда не лезла, а на своём — попрошу дворню проверить жёлоб над поварней. Уронят же.

— Кого?

— Сначала себя. Потом жёлоб. И раз уж о крышах: над поварней задирается кровельное железо. Я прижала, но это до первого ветра. Пришлёте кого-нибудь — пусть берёт длинную лестницу на конюшне, моя короткая.

— Пришлю. — Он сделал пометку. — Айра. Стакан.

— Что — стакан?

— Остынет.

Она допила. И, как всегда по таким вечерам, ушла последней из дневных забот этого кабинета. У порога оглянулась: Ивар гасил лампы, по одной, в заведённом порядке, и кабинет по частям уходил в темноту, как академия в осень.

* * *

Двор лежал тёмный и свой — от стены до стены, без единого чужого звука. У ворот жёлтым пятном горел фонарь Стихоплёта. Коридор лета кончался: в дальнем его конце уже сквозило, и по вечерам это чувствовалось кожей.

Домой она пошла привычным кругом. Мимо кухни, где Марга уже загребла жар и где лист с новой строкой висел на своём гвозде. Мимо запертого учебного крыла, мимо колодца с новой брусчаткой, по которой всё ещё было совестно ходить. Академия сдавалась ей по частям, как сдаётся на ночь хороший склад: всё на месте, всё сосчитано, все спят, кто числится.

Топот она услышала раньше, чем стража, — по тракту, издалека, мерный, без жалости к подковам.

Гонец прошёл ворота на рыси, не сбавляя. Стихоплёт набрал было воздуху — сколько его там есть у камня — на приветственную полустрофу и первый раз на её памяти не успел. Рифма осталась при нём: гость ушёл раньше неё. Летом в академию не ездят гонцы. Летом сюда вообще не ездят так — так ездят к людям, у которых кончилось время.

Стража повела гонца через двор, к ректору, — мимо неё, не заметив. Она умела стоять незаметно, а тут и стараться не пришлось: смотрели оба только на сумку с гербом у гонца на боку.

Окно кабинета — она сама видела, как оно гасло, по одной лампе, в заведённом порядке, — зажглось снова. Всё разом.

Айра стояла посреди двора и слушала, как у ворот каменно молчит оборванная на вдохе строфа. Руки держала в карманах — пальцам стало холодно. До осени оставалась неделя. Похоже, осень об этом знала и выехала пораньше.

Глава 2. Перепись

Слово «перепись» добралось до Айры раньше завтрака.

Добиралось оно через весь двор и по дороге обросло подробностями, как всякая новость, пересказанная натощак. Под её окном дворня спорила, что именно будут переписывать. Один голос стоял за имущество, второй — за людей, а третий, самый уверенный, утверждал, что перепишут всё, включая стены. За стены-то как раз и страшно: они в Архонтии, бывало, переходили с места на место, а иногда и вовсе раздваивались. Четвёртый голос, молодой, робко понадеялся, что перепишут жалованье — в большую сторону. Его торжественно подняли на смех: жалованье, объяснили ему, переписывают только в одну сторону, на то оно и жалованье.

Айра лежала, слушала и мысленно поставила на стены. Месяц под этим окном по утрам было слышно один колодезный ворот. А теперь двор гудел, как в лучшие свои дни, — и от этого гула у неё под рубашкой коротко, по-старому отозвался холодком Знак.

Ну здравствуй, осень. Раньше срока, с гонцом и с подробностями.

Тай уехала на лето с общим разъездом — и в комнате первым же вечером восстановился старый порядок: Кот вернул себе кровать. Всю. Права его были безупречны. «Кровать твоя. Вся. Насовсем» — она сама так сказала, ещё в первую зиму. А Кот чужое слово держал строже собственного, единственный в этой академии. Теперь он спал во всю длину, во всю ширину и ещё немного за край — как умеют спать только коты и победители. Айре, как в старые добрые времена, оставалась треть. Та, что похуже. На двор с его переписью Кот не потратил даже уха.

Вот у кого стоило учиться. Кот не значился нигде, не числился ни при ком и ни в одном столбце не стоял. Совет мог переписать страну трижды — Кота в ней не оказалось бы ни разу.

Гонец, к слову, уехал ещё затемно — казённые люди рассветов не ждут. Но уехал он не сразу — к полудню об этом рассказывал уже весь двор. У самого выезда створки ворот сошлись перед ним — сами, без сторожей и наглухо. Стихоплёту в последнее время слишком часто давали понять, что правила у него необязательные. Вчерашний гость ушёл раньше рифмы. Камень стерпел, но не забыл. Гонцу, запертому в воротах, прочли всё причитающееся: приветствие — за вчера, напутствие — за сегодня, а между ними поэма. Длинная, обстоятельная и, по отзывам стражи, на диво добротная: три части и мораль о том, что спешка губит коней и вежество. Ворота отворились точно на последней рифме. Со двора, говорят, гонец выезжал шагом и в крайней задумчивости.

Жаль, проспала. За такое я бы и в воротах постояла.

* * *

К завтраку у слова появились очертания, к полудню — порядок. Само слово двор, впрочем, одолел не с первого раза: с утра по академии ходила «перипись», и ей, честно сказать, даже шло.

Перепись. Всеобщая, казённая, сверху: люди против бумаг, бумаги против людей. Совету угодно знать, что всякий живущий совпадает со своей записью. А кто не совпадает — о том Совету угодно знать особо. Шла она по стране, как положено, сверху вниз: сперва дома и их люди, за домами — люди казённые. У академии очередь была своя: сначала службы, потом старшие курсы, потом младшие. Тень — последней.

Отт вывесил этот порядок на доску объявлений в самый полдень — новым листом, белым до неприличия. Прижал углы, отступил, оглядел. За целое лето это был первый новый лист на его доске. И по лицу Отта было видно: день удался. Потом он спохватился и добавил снизу, своей рукой, мелко: «К листу не прикасаться».

Это был первый за лето запрет, у которого появились виды на будущее: к листу тянулась вся академия.

— А когда Тень? — спросила Айра, читая столбец очередей. Своей даты в нём не было — дат там не было вообще, только порядок, но и порядка хватало: её строка стояла последней, далеко, за всеми чужими спинами.

— Когда дойдут. — Отт посмотрел на неё с высоты человека, у которого на доске новый лист. — До вас, адептка, ещё вся академия. Радуйтесь.

Радуюсь, ваша бдительность. Аж вприпрыжку.

Радоваться было чему, и от этого «радуйтесь» у неё свело скулы. Очередь, до которой далеко, — это не отсрочка. Это просто очередь, в которой стоишь.

У доски толпился народ — читали, как сводки с войны, которой ещё нет. Столбец очередей каждый мерил на себя. Стража нашла себя первой строкой и приосанилась. Дворня нашла себя там же и обиделась на соседство. Кто-то из кастелянш вслух прикидывал, считаются ли лари имуществом — или, по совести, семьёй. Кто-то уже выяснял, куда жаловаться, если посчитают неправильно, и куда бежать — если правильно. Сходились в одном: раз повесили лист, значит, будет и второй. Листы, как беды, поодиночке не ходят.

Двор тем временем нашёл себе занятие по душе.

Службы, которые всё лето дичали от безделья, услышали слово «перепись» — и поняли его каждый по-своему, но все одинаково деятельно. Перед Советом следовало не осрамиться. А не осрамиться можно было единственным способом: пересчитать всё самим, заранее, начисто. Кухня считать отказалась: Марга объявила, что у неё считано со вчера и позавчера, а кто не верит — пусть Совет приезжает и пересчитывает, у неё как раз квашня не мешана. Дворня считала инвентарь, потом брусчатку, потом — войдя во вкус — колодезные вёдра, включая утопленное («числится? числится»). Стража решила пересчитать себя.