По телу Василия пробежал холодок, поскольку то же самое приходилось слышать и от Федьки. Однако старший сын Дормидонта по-прежнему считал брата полным ничтожеством и, когда Петр вторично обратился к нему с той же просьбой, тронул коня. Петр сразу пустил карьером свою лошадь, так, что волосы растрепались у него на лбу, а большой берестяной короб, привязанный позади седла, подпрыгивал. Василий старался не отставать, так как не мог допустить, чтобы младший царевич хоть в чем-то превзошел его, и стыдился проявить какую-либо слабость в его присутствии, заслужив новый укор в ней. Ехать при такой скорости пришлось недолго; осадив лошадь, Петр заставил ее отступить на несколько метров и развернул, так, чтобы оказаться лицом к лицу с Василием. Находясь друг напротив друга, братья чем-то напоминали борцов, примеривающихся к противнику и ожидающих удобного момента, чтобы осуществить захват. Первым выпад сделал младший сын:
– Дорого дал за парнишку?
В вопросе этом не чувствовалось наглости или настырности: напротив, он был произнесен даже с какой-то лаской, которую трудно было предполагать. Взор Василия сделался смурным; Петр продолжил:
– Вижу: переплатил, оттого и не радостен! Некий купец тоже за пять аршин аксамита положил две гривны сверху, так после с досады ту ткань с серебряным узорочьем на конюшню повелел отнести. Отпусти-ка его, – Петр указал на мальчика, – со мною!
Василий вздрогнул:
– Зачем он тебе сдался?
– Да хоть бы вместо девки думаю употребить, тебе-то что?
– С чего ты взял, что я тебя послушаюсь?
– А почем тебе ведомо, что людям в башку может взбрести? Слышал притчу о целовальнике, который ключ оставил в сундуке с пропойной казною? Так сынишка его о шести годках ключ тот взял да и выкинул! И хорошо, что запомнил, куда… А почему он так содеял – сам не знает. Прежде мы Дормидонту были покорны, ныне же под длань иного отца перешли – небесного. А он волен посылать разные желания: мудрые – счастливым, глупые – горемычным, малые – простому люду, а великие – помазанным на царство. Померяемся же, как подобает государям, и разрешим наш спор, ибо кто желает сильнее, более достоин править. Я хочу взять хлопчика. Ты его отдавать не хочешь. Так чья одолеет?
Даже не договорив последнего слова, Петр сделал распальцовку; Василий мгновенно повторил этот жест. Мальчик растерянно вертел головой, всматриваясь то в одного, то в другого участника этой ни на что не похожей дуэли. Он явно не понимал, почему так исказилось лицо человека, сидевшего за его спиной, – человека, которому, по всей вероятности, ничего не грозило, и который не совершал никаких усилий, кроме того, что привел пальцы на своей руке в смешное и крайне неудобное для работы положение. Петр казался совершенно спокойным, однако окажись здесь поднаторевший в общении с самыми разными людьми Телепнев, он бы заметил, чего это стоит младшему царевичу. Как это свойственно всякому слабодушному человеку, Петр искал того, на кого мог возложить ответственность за свою неустроенную жизнь. Теперь подходящий объект находился рядом, на расстоянии шести локтей, и Петр был бесконечно счастлив и оттого, что было кого ненавидеть, и оттого, что предоставлялся шанс утолить свою ненависть. Он только боялся, что выражение злобной радости, предательски мелькнувшее где-нибудь в уголке рта, испортит уже почти законченное дело.
«Посаженные на кол страдают день, много – два, – думал Петр, не сводя глаз с Василия. – Я ж из-за тебя мучаюсь не один десяток лет. Теперь я с тобою посчитаюсь и за синяки, коими ты меня в младенчестве награждал, и за баню ту последнюю. Ты еще не ведаешь, брат, что я для тебя сготовил!»
Запустив руку в короб, Петр извлек оттуда что-то плотно завернутое, как в некоторых семьях принято упаковывать подарки. Василий окаменел, увидев, что это был совсем маленький ребенок, в котором он различил все приметы своего сына: серые и, как у Марфы, чуть раскосые глаза, вздернутый носик, кудряшки, непокорно налезавшие на лоб. Петр положил ребенка на хребет лошади – нарочито медленно, предоставляя Василию возможность рассмотреть все в подробностях; затем младший сын Дормидонта, аккуратно отогнув младенцу головку, взялся пальцами за его горло. Теперь осталось только напрячь их, чтобы Василий еще раз увидел и зрелище, одно воспоминание о котором доставляло ему ровно такое же удовольствие, какое вид виселицы доставляет жениху недавно вздернутой невесты. Губы старшего царевича дрогнули; неизвестно, желал ли он что-то сказать или просто вскрикнуть, но лишь клацнул челюстью, будучи неспособным совладать с дрожью, пронявшей его. Мальчик в очередной раз глянул на него с недоумением; в конце концов он решил, что Василий просто дурачится, и тоже отбил дробь зубами, после чего широко улыбнулся. Василию хотелось и броситься на Петра, отобрав у него ребенка, и, не сделав этого, стремглав ускакать, хотя бы затем, чтобы свернуть себе шею в каком-нибудь овраге, но он не мог пошевелиться, точно жесткая мужская рука сдавила его собственную трахею. Предметы плыли перед глазами, и лишь откуда-то доносился тягучий голос Петра; казалось, он звучит сверху, словно Господь решил обратиться с речью к Василию:
– Потянет ли против отрока дитя? Смотри – его порешу! Недолго ведь, и тебе о том ведомо лучше, нежели кому иному! Ты ж для меня всегда был наподобие путеводной звездочки, я и неминучее вслед за тобою у крыльца справлял…
С пронзительным криком, распугавшим воронье, Василий зажал уши ладонями.
«Вот и все! – подумал Петр, почувствовав, что клады, которыми он владеет, уменьшаются, и не заметив больше распальцовок на руках брата. – Тебе невдомек, что я загадал всамделишно»
Приблизившись к Василию, он передал ему младенца; старший сын пересадил мальчика, спасшего ему жизнь, на лошадь Петра. Василий явно торопился и, когда обмен был окончен, умчался назад, к своим людям, причем гнал коня даже быстрее, чем четверть часа назад.
Петр еще подождал, как кавалерия, отогнавшая врага, не спешит покидать поле боя в знак того, что оно осталось за нею.
«Что Тимка Стешин нашептал – отбарабанил без задоринки, – с удовлетворением отметил он о себе. – Теперь можно и разговеться»
Вторично открыв короб, младший царевич вытащил из него большую бутыль. Дав для забавы отхлебнуть и мальчику, он прижал ее к своим губам и не отнимал, пока не опорожнил всю, так, что когда вернулся к своей свите, то еле мог держаться в седле.
Охрана Василия не посмела выпытывать ни о младенце, будто свалившемся с неба, ни о подростке, невесть куда исчезнувшем. Всадники продолжили путь в прежнем направлении; Василий не отрывал глаз от ребенка, которого держал на весу перед собою; время от времени он покачивал его и даже пытался что-то напевать, в чем не было никакой нужды, поскольку малыш крепко спал. Лошадь царевича теперь вели под уздцы сотник и еще один солдат, ехавшие по бокам. Двигались неспешно – лишь чуть быстрее, чем пахарь ладит борозду, и потому в течение двух часов привала не делали и не останавливали коней, пока шорох из кустарника не вынудил все же натянуть поводья. Остерегаясь нападения волков или разбойничьей засады, воины потянулись к пищалям. Однако, увидев впереди всего-навсего крестьянку, один из них рассмеялся, а другой крикнул:
– Не засти тропку, баба! Мы хоть ребята справные, а баловаться с вашим племенем в походе служба не велит!
Женщина была простоволосая и в подоткнутом платье; грязь забрызгала ее исцарапанные ноги до колен, а в глазах, устремленных на Василия, светилась радость. Запинаясь, она вымолвила:
– Слава Богу! Боярин…
– Не боярин, а царевич, – поправил сотник.
– Ох ты!.. Прости глупую… – Женщина заговорила торопливо, так, что Василий еле разбирал ее слова. – Сына моего, Митяйку, лихие люди из зыбки выкрали, а сказывают, и на лихих не похожи: суконные-де у них кафтаны, и не латаны. Я уж обыскалась, ноги искровянила. А ты его нашел!.. – Крестьянка поклонилась в ноги царевичу. – Отдай же мне его! Скоро пробудится, грудь станет просить.
Василий побелел и постарался закрыть от нее младенца.
– Поди прочь! – произнес он.
Женщина оторопела:
– Что же это, царевич? Почто он тебе?.. Или не веришь? Думаешь, ошиблась? Да какая ж мать не признает своего сына!.. Соседей моих поспрошай, они люди не лживые!.. А хочешь – пытай меня!
Поднявшись, она сделала шаг по направлению к лошади Василия. Отняв одну руку от ребенка, царевич выхватил из-за пояса сотника заряженный пистолет и выстрелил в грудь крестьянке.
Женщина замерла и, раскинув руки, рухнула на раскисшую от недавнего дождя землю.
Жеребец Василия шарахнулся от мертвого тела; он бы, наверное, понес, не будь сотник начеку и не останови он сразу же перепуганное животное. Несколько солдат спешились, желая если не похоронить труп, то хотя бы убрать его с дороги, но царевич раздраженно приказал двигаться дальше. Ребенок проснулся; испуганный громким хлопком и запахом дыма, он начал плакать, и Василию стоило немалых усилий успокоить его. Тем временем день потихоньку подходил к концу; надлежало позаботиться о ночлеге и как можно лучше обеспечить им царевича. Поэтому отряд свернул направо, к деревне, которую сотник углядел издали. Присмотрев избу побольше, Василий распорядился выгнать оттуда хозяев и занял ее вместе с ребенком; там же кстати нашлась колыбель и молоко для младенца, поскольку корову успели подоить. Охрана царевича разместилась неподалеку в палатках; двое солдат стали на часы у дверей избы. Сделав последний обход и распределив очередность караулов, сотник не обнаружил Тимофея Стешина, прежде спавшего вместе с простыми ратниками, о чем счел нужным уведомить Василия; склоненный над люлькой царевич будто бы его и не услышал. Он словно и вовсе не интересовался тем, что происходило за порогом скромной крестьянской горницы. Лишь когда в ней совсем стемнело – раньше, чем на улице, ибо затянутое пузырем окно выходило на восток – Василий приказал зажечь лучину, причем расположить ее так, чтобы пламя не било в глаза ребенку, но освещало его лицо. Местные жители – народ по преимуществу робкий – поначалу были взбудоражены визитом грозных гостей, но постепенно успокаивались, и деревня затихала; лишенные в эту ночь крова нашли приют у односельчан. Василию в неестественно малолюдной избе вдруг померещилось, что солдаты бежали, бросив его и младенца, и он шагнул к двери, чтобы удостовериться в обратном. Действительно, стража не только была на месте, но, казалось, активно препятствует кому-то проникнуть в дом, судя по шуму, долетавшему до царевича. Потом он стих, дверь распахнулась, и в избу шагнула Марфа, отпихнув одного из часовых, не решившегося применить по отношению к ней грубую силу.
– Где он? – с порога спросила она у мужа.
Невиданная ранее, почти обморочная слабость заставила Василия ухватиться за счастливо подвернувшийся под руку стул: царевич никак не ожидал, что жена его здесь отыщет. Он вспомнил, что обещал послать к ней гонца, как только будет решено дело с Федькой. Очевидно, Марфа в нетерпении предпочла двинуться со своей свитой навстречу нарочному, рассчитывая перехватить его на единственной дороге, ведущей от Собачьих скал к столице, но так и не преуспела в этом.
– Ты клялся, что вернешь мне сына! – напомнила Марфа, в упор глядя на Василия.
Царевич затрепетал.
– Вот! – произнес он, вытягивая палец к колыбели.
Марфа приблизилась к ней и, вытянувшись, посмотрела на ребенка, после чего развернулась, вся красная и в поту, как только что из парной.
– Это что? – в ярости спросила она.
Царевич не ответил.
– Да ты белены объелся или пьяный вусмерть, как твой братец? Я – мать! Думаешь, свое дитя от других не отличу? (Василий похолодел, вспомнив, как то же самое говорила несколько часов назад убитая им крестьянка). Где ты его откопал? Почему молчишь? Так вот ты мне что из путешествия приволок! Сейчас увидишь, как дорого я ценю такие подарочки!
Кинувшись к люльке, Марфа выхватила из нее младенца и высоко подняла его над головой. Тотчас же Василий бросился к жене, обхватил ее за шею, как прежде с ним самим когда-то делал Федька, и, не дожидаясь, пока царевна опомнится и окажет сопротивление, дернул: сила неожиданно вернулась к нему.
Раздался хруст; тело Марфы обмякло, осело, и она повалилась к ногам мужа, когда тот отпустил ее, чтобы подхватить падающего ребенка. Охрана, которая прибыла с ней, видела все это поверх плеч караульщиков, но не успела вмешаться. Забрать уже бездыханную царевну она также не попыталась и через пять минут покинула деревню, разнося по свету весть о новом преступлении Василия. Царевич ласково коснулся губами лба младенца и, не кладя его обратно в зыбку, шепнул:
– Спи! Тебя никто не посмеет обидеть!
Дверь в избу после страшной сцены так и осталась растворенной, и вскоре послышался отчетливый стук капель о ступени крыльца: дождь, возобновившийся еще до появления Марфы, теперь разошелся. Вода быстро стала просачиваться сквозь навес, переставший быть защитой для солдат, которые только что заступили на смену. Исподлобья глянув на Василия и ссутулившись, они минут через пять затеяли между собою ворчливое препирательство по одному им известному поводу, пока один из них не произнес:
– Господи помилуй!
Слова эти были вызваны звуком, донесшимся из-за близлежащих холмов. Жалостливый и в то же время исполненный злобы, он не походил ни на звериный вой, ни на крик человека, и одной своей неестественностью наводил ужас, подобный тому, какой испытывают люди, уставившись на двухголового новорожденного уродца.
Звук раздался вновь; другой солдат успел приставить заскорузлую ладонь ребром к уху.
– Пес, похоже, сбесился, – изрек он.
– А ты нешто слыхивал его?