– Потому что… мы очень разные. Мне там не по себе.
Карен даже фамилии Корейли не знала, не знала, где она живет, но эти слова было проще сказать ей, чем мужу. Она уже четыре года была замужем за Биллом и знала каждую родинку и веснушку на его стройном теле. Знала, какую он любит яичницу и что он имеет в виду, когда на пятнадцать разных ладов произносит «гм-м-м», а вот как сказать ему об этом – не знала. «Мне там не по себе».
– Не по себе?
Ловкие пальцы Корейли сжали мелкие косточки в кисти руки Карен. Она вздрогнула.
– Будто бы… мне там не место. Ладно, пустяки.
– Вы чувствуете себя глупой с ними рядом. Понимаю. – Корейли взяла со стойки рядом со столиком флакончик с бесцветным лаком для ногтей и встряхнула его.
Карен изумленно уставилась на флакончик.
– Что-то в этом духе.
Карен представила себе, какое было бы лицо у Марты, услышь она ее слова. А знала ли Марта о том, как себя чувствовала Карен? А Билл знал? Или его безумная сестрица, чокнутая Флоренс? Флоренс практически не замечала Карен, словно ее не существовало. Карен еле слышно рассмеялась. Она вспомнила, как они познакомились с Биллом и он сказал ей, что у него есть сестра, изучающая искусствоведение.
«Она весь день просто смотрит на картины? Правда? Такая у нее работа?»
«Да, боюсь, что так», – ответил Билл таким тоном, словно Карен сказала что-то смешное, и она покраснела. Спокойный мужчина, который был – на сколько же? – лет на десять старше ее, до странности красивый и вежливый. Карен хотелось разговаривать с ним только ради того, чтобы слышать его мягкий голос и видеть, как светятся глаза, когда он смотрит на нее. А она при первой же встрече выставила себя дурой.
Забавно было вспоминать об их первой встрече. Тогда Карен подумала: «Он мог бы стать отцом моих детей». Она в одно мгновение со всей полнотой ощутила, что нашла надежного, спокойного, веселого и доброго человека. Только с возрастом Карен ошиблась – Билл оказался старше ее на семнадцать лет, он почти что в отцы ей годился. Он был двадцать лет женат, у него была дочь-подросток. Довольно серьезная ошибка. «И вот теперь мне приходится за это платить, – подумала она. – Я плачу за то, что мне среди них не место».
Карен услышала жужжание мобильного телефона – пришло текстовое сообщение. Она опустила глаза, посмотрела на сумочку. Ее руки были в плену.
– А можно мне покрыть ногти лаком другого цвета? Не хочу бесцветный.
– Отлично. Какой цвет вы хотите?
Корейли указала на стойку у нее за спиной, где многоцветными рядами выстроились бутылочки с лаком, похожие на конфеты. Карен кивнула.
– «Пятая авеню», пожалуйста. Третий с конца.
Корейли обернулась и взяла с полки третью бутылочку с краю. Повернула к себе донышком.
– Точно, «Пятая авеню». А вы как догадались?
– Просто знаю, – пожала плечами Карен.
– Яркий, сексуально-красный цвет. – Корейли притянула к себе тонкую загорелую руку Карен и отвинтила колпачок флакончика с лаком. – Куда-то собираетесь вечером?
– Нет, – ответила Карен. – Останемся дома.
– Ага! – улыбнулась Корейли. – Хотите хорошо выглядеть, да? Вечерок с муженьком.
– Что-то вроде того. – Карен вымученно улыбнулась.
Флоренс
– О господи, – пробормотала Флоренс Винтер, торопливо шагая по улице и на ходу засовывая приглашение во вместительную, но туго набитую соломенную сумку. – Что же это значит?
Она расстроилась. Приглашение упало на холодные плитки пола в прихожей, когда она пила кофе. Много лет назад ее брат Билл шутил: мол, она потому поехала учиться в Италию, чтобы там пить кофе, сколько душе угодно. Вскоре он шутить на эту тему прекратил – ведь Флоренс жила в Италии уже двадцать лет. К тому ж теперь во Флоренции повсюду встречались либо пабы наподобие ирландских – итальянцы на них просто помешались, либо безликие пиццерии, обслуживающие непрерывно вращающуюся карусель японских, американских, французских и немецких туристов. Где выпить приличный кофе?
Флоренс уже не так комплексовала из-за того, что самыми ужасными туристами зачастую оказывались англичане. Они были то жирными и раздраженными из-за того, что им приходится находиться в этой битком набитой культурой, но почти лишенной развлечений дыре, то, наоборот, отчаянно пытались выставить себя итальянцами. При этом они размахивали руками, тараторили что-то типа «grazie mille,», «il conto» и «por favore»[13 - Большое спасибо, счет, пожалуйста (итал.).], будто вот это и превращало их в итальянцев и будто каждый официант не говорил по-английски, потому что теперь без этого никак было не обойтись. Флоренс было то стыдно за свою родину, то печально за мир, в котором она обитала. Благородный цветок Возрождения, прекрасная Флоренция превращалась в город-призрак, в историко-тематический парк, наполненный стаями посетителей, которых подгоняли вперед розовые зонтики и микрофоны. И все же она любила Флоренцию всем сердцем.
Много лет назад, совсем маленькая, она спросила отца, почему ее назвали Флоренс.
«Потому что мы ездили во Флоренцию в свадебное путешествие и были там счастливы, – серьезно ответил ей Дэвид. – Я упросил твою маму пообещать, что, если у нас родится девочка, мы назовем ее Флоренс, чтобы она каждый день напоминала нам о том, как сильно мы были влюблены друг в друга».
«А почему же вы Дейзи так не назвали? Она же первой родилась?»
Отец рассмеялся.
«Ей это имя не годится. А тебе в самый раз».
И он поцеловал ее макушку.
В детстве лучшим подарком на день рождения Флоренс была поездка в Лондон с любимым отцом. В Лондоне они всегда проводили время одинаково. Сперва – Национальная галерея, где они любовались картинами эпохи Возрождения, а особенно «Благовещением» Фра Филиппо Липпи. Флоренс нравилась история о целомудренном монахе, который бежал из монастыря с золотоволосой монахиней. Она обожала спокойное и сосредоточенное лицо отца, когда тот смотрел на прекрасного кудрявого ангела, на изящный изгиб склоненной головы Марии, узнающей о своем предназначении.
«Самое прекрасное произведение искусства в мире», – говорил ее отец всякий раз, и всякий раз было видно, что эта картина его по-настоящему трогает.
Затем они пять минут шли пешком до Джермин-стрит и обедали в одном и том же старомодном ресторане «Brights», где официанты были ужасно чопорные, а столы прятались под белоснежно-белыми льняными скатертями. Флоренс здесь чувствовала себя очень взрослой. Она пила имбирное пиво из огромного хрустального бокала, ела стейк размером с ее голову и вела подобающие беседы с отцом. В кои-то веки – никаких разговоров об Уилбуре; все окружающие обязательно интересовались этой дурацкой собакой. А когда Флоренс была рядом с отцом, люди непременно желали узнать, не Дейзи ли она. Флоренс ужасно злилась. Дейзи это тоже пришлось бы не по вкусу, но злилась бы она не так сильно.
Во время этих обедов Флоренс могла спрашивать отца о чем угодно, поэтому он не говорил о такой скукотище, как капризы Дейзи, о девчонках в школе и спорте. А говорили они о том, что случалось увидеть отцу во время его путешествий, потому что он, когда был моложе, где только не побывал.
«Пока ты не женился на Ма и не родились все мы».
«Ма тоже ездила со мной. Мы оба были художниками и хотели увидеть мир. А потом родились все вы, мы переехали в Винтерфолд, и нам уже не очень-то хотелось куда-то ездить».
На самом деле Флоренс не понимала, зачем они перебрались в Винтерфолд, когда могли бы жить в Лондоне. Ее тянуло в Лондон, но стоило ей спросить отца, родившегося и выросшего в Лондоне, о его жизни здесь, как он неизменно отвечал: «Лондон мне никогда особо не нравился».
Напрямую о своем детстве он не рассказывал, не говорил ничего типа: «У твоей бабушки были голубые глаза» или «Мы жили на такой-то улице». Лишь туманно упоминал о событиях из своей жизни. Флоренс восхищалась отцом, и ей хотелось узнать о нем как можно больше. Она слышала рассказы отца о мистере Уилсоне, учителе рисования в школе, который разрешал Дэвиду оставаться после уроков и брать домой цветную бумагу и пастель. Рассказы о мальчишке, жившем на соседней улице, – он родился без носа. Отец утверждал, что это чистая правда. А еще – о том, как однажды отец сел на поезд до Бата, а потом несколько часов шел пешком, пока не увидел Винтерфолд и не дал себе слово, что когда-нибудь сюда вернется. В ту пору отец любил ходить пешком. Во время войны он ходил пешком в центр, на концерты в Национальную галерею. Все картины вывезли в пещеру в Уэльсе, зато в то время там играли на рояле. Как-то раз прозвучала сирена воздушной тревоги, и Дэвиду пришлось вместе с остальными несколько часов прятаться в подвале. Там были служащие из ближайших кварталов, молодые влюбленные, встречавшиеся во время ланча, старики-аристократы. Очень напуганные, они пели песни, а один старик-аристократ угостил Дэвида шоколадным батончиком.
Много лет спустя Флоренс побывала в Национальной галерее – она читала лекцию студентам перед картиной Учелло «Битва при Сан-Романо». Мысли у нее начали блуждать, и она вдруг осознала, что во время «Блица» ее отец был совсем маленьким, не старше девяти-десяти лет. Страшно было представить, что он в таком возрасте один ходил по улицам в разгар войны. Когда она потом заговорила с ним об этом, отец улыбнулся.
«Для своего возраста я был взрослым. А твое детство было безопасным, Фло».
«Чему я очень рада», – сказала она тогда. На самом деле, радовалась она, когда ей удавалось остаться наедине с книжкой, а еще лучше – сразу с несколькими книжками, и чтобы ей не мешали собаки, родители, и чтобы Дейзи не приставала.
А отец сказал: «Ну, так это же хорошо, верно?»
Флоренс часто гадала, не было ли ее детство чересчур безопасным. Сейчас, почти в пятьдесят, ей казалось, что надо бы покрепче встать на ноги, ухватиться за жизнь, а та все вернее ускользала от нее, как уходящий поезд. Маленькая девочка, которая была слишком высокого роста для отвергнутых ухажеров старшей сестры и которой хотелось только читать и смотреть на картины, стала профессором, сотрудником Британского колледжа истории искусств во Флоренции, автором двух монографий и соавтором еще нескольких книг, профессором лондонского Института искусств, иногда участвовала в радиопередачах, а в прошлом году ее пригласили в телешоу Мелвина Брэгга «В наше время». Впрочем, большую часть из того, что она там сказала, вырезали. Когда Флоренс нервничала, она начинала путаться в словах, и зачастую было невозможно уловить ее изначальную точку зрения. Когда она писала в одиночестве своей квартиры или просто размышляла, для нее все было совершенно ясно. Терялась она тогда, когда требовалось говорить вслух и общаться с людьми. Ей было трудно совладать с реальностью.
Когда Флоренс в последний раз побывала в Англии, в июле, ее пригласили на ужин в дом коллеги по Институту Курто, Джима Бакстона. В годы учебы в Оксфорде Джим был ее бойфрендом и остался добрым, хорошим другом. Он был женат на Амне, профессоре-исламисте из Университетского колледжа в Лондоне. Амна большую часть года проводила в жутко далеких местах типа Ташкента и говорила на шести разных языках. Флоренс, честно говоря, ее побаивалась. Они жили в Ислингтоне, недалеко от центра города, но из-за целого ряда несчастий, включающих разбитые очки и оторвавшуюся подметку, Флоренс приехала поздно и была смущена и растерянна. Когда Джим представил ее остальным гостям, одна из них, известный редактор из издательства «Penguin» по имени Сюзанна, привстала, пожала руку Флоренс и сказала: «О, знаменитая профессор Винтер! Мы слышали вас по радио, вы говорили о Мазаччо. В целом я с вами согласна, но что касается вашей трактовки «Изгнания Адама и Евы» – оно уж слишком упрощенное, если не сказать больше… О!»
Сюзанна изумленно воскликнула, поскольку Флоренс, державшая в руках холщовую сумку для книг, служившую ей дамской сумочкой, неведомо зачем низко наклонилась. При этом из карманов на пол высыпалась мелочь, Флоренс попятилась, полуоторванная подошва подвернулась, и она едва не упала. Флоренс ушла в туалет на нижнем этаже и просидела там пять минут, понимая, что следовало бы извиниться за опоздание. Сказать про разбитые очки, и как из-за этого она села не на тот автобус, и что из-за оторванной подошвы она шла медленно… Вот только не удавалось придумать, как же все-таки поизящнее извиниться, чтобы неловкий момент был забыт.
Когда Флоренс вышла из туалета, все уже перешли в столовую. Она села за стол, и другие гости на нее особо внимания не обращали. А она бы почти что предпочла, чтобы эта редакторша Сюзанна и в самом деле сочла ее чокнутой. Пусть бы вообще все сочли ее чокнутой. Тогда не обязательно заморачиваться, хитро выпутываясь из ситуаций, связанных с общением с людьми.