Кэт быстро шагала по главной улице острова Сен-Луи. Ее гибкая фигурка ловко лавировала в перемещающейся по улице толпе туристов, глазеющих на витрины boulangerie[18 - Булочных.] и fromagerie[19 - Сырных магазинов.]. Кэт видела очередь у дверей «Berthillon» – знаменитого glacerie[20 - Кафе-мороженого.], где стояли сверкающие мраморные столики. Кэт любила «Berthillon». Она понимала, что ходить туда – это абсолютно и бесповоротно по-туристически, но порой, когда ей невыносимо хотелось полакомиться, когда над двумя островами сгущался туман и Кэт становилось особенно тоскливо, в обеденный перерыв она перебегала через мост и заказывала крошечную чашечку расплавленного горького шоколада, которую подавали с желтыми сливками в маленьком сливочнике из полированного серебра. Увы, финансы не позволяли делать это часто, и уже больше года Кэт сюда не ходила – с тех пор, как перестала получать деньги от Оливье.
Она зашла в продуктовый магазин за углом дома, где жила, чтобы купить вермут. Вермут был умопомрачительно дорогой – но на острове Сен-Луи все было умопомрачительно дорогое, и к тому же Кэт покупала вермут не для себя, а для мадам Пулен. «На хорошее денег жалеть нельзя» – таков был девиз мадам Пулен, хотя она тщательнейшим образом пересчитывала все деньги, что давала Кэт, да и ничем с ней не делилась. Это было определено четко и ясно. За покупками для себя Кэт ходила в «Lidi» или «Franprix»[21 - Недорогие сетевые супермаркеты.]. Ожидая, когда продавец принесет ей бутылку, Кэт улыбнулась, глядя на ряды баночек с дижонской горчицей. Вот что делало Париж цивилизованным, несмотря на многое, что в нем могло раздражать. В маленьком продуктовом магазинчике можно было обнаружить пять разных сортов дижонской горчицы. Moutarde de Dijon, mais bien s?r[22 - Дижонская горчица, конечно.].
– Bonsoir, Madame.
– Ah, bonsoir, Catherine. ?a va?
– ?a va bien, merci, Madame. J’ai prix le vermouth. Je vous offre un verre?
– Oui, oui[23 - Добрый вечер, мадам. – А, добрый вечер, Катрин. Как поживаешь? – Хорошо, спасибо, мадам. Я купила вермут. Налить вам стакан? – Да, да (фр.).].
Старушка, сидевшая в кресле-качалке, громко захохотала. Кэт торопливо поставила завернутую в бумагу бутылку на огромный старинный буфет. Если она сразу задаст вопрос, который ей отчаянно хотелось задать, мадам Пулен рассердится. А если подождать минутку, она будет довольна.
Кэт сделала вдох, взяла с полочки стакан и проговорила:
– Ваше лекарство, мадам, – я его заберу в аптеке завтра, хорошо?
– Конечно. – Мадам Пулен загасила сигарету. – Только на этот раз пусть все тщательно проверят. От неверной дозировки мне делается дурно. Просто совсем дурно. Дозировка должна быть правильная. – Она закурила новую сигарету. – Можешь налить мне вермута, пока ты снова не умчалась? Разумеется, я понимаю, ты жутко занята, но все-таки…
– Конечно, – отозвалась Кэт, стараясь не улыбнуться. Когда она впервые вошла в квартиру мадам Пулен с видом на Сену и дальше на юг, на Латинский квартал, она была потрясена простором комнат, деревянными стропилами, старыми ставнями с резными железными ручками, чугунной решеткой балкона. А теперь на туалетном столике красного дерева (из Виши, приобретенном при таинственных обстоятельствах отцом мадам Пулен, трусом и предателем, о котором она если и говорила, то потом обязательно сплевывала в пепельницу) лежали только сигареты с ментолом, стояла пепельница и бутылка с сиропом от кашля. Собственно, эти предметы, как часто отмечала Кэт, в большой степени характеризовали ее квартирную хозяйку.
– Много покупателей было сегодня? – Мадам Пулен потянулась в кресле-качалке, сжала и разжала крючковатые пальцы длинных рук.
– На рынке народа было много. А у нас не сказать. Анри озабочен.
– Еще бы ему не быть озабоченным. Теперь, когда всем заправляет этот тупица, мы обречены. Не думала, что увижу, как погибает социализм. Когда я была маленькая, мы бы такого человека назвали фашистом. Ха!
Мадам Пулен погрузилась в приступ кашля. Кэт принесла ей стакан воды, а в другой стакан налила вермут, то и дело взволнованно прислушиваясь к другим признакам жизни в квартире. Но, увы, ничего не услышала.
Постепенно кашель утих. Мадам Пулен оттолкнула стакан воды и потянулась за вермутом. Кэт дала ей таблетки, и старушка приняла их, одну за другой, вздыхая перед каждой, а после каждой удушливо кашляя. Так происходило каждый вечер последние три года. Оливье пару раз видел мадам Пулен и терпеть ее не мог. Он говорил, что все это притворство, что она придуривается. Еще говорил, что мадам Пулен и ее родня были коллаборационистами. Откуда ему это известно, Кэт понятия не имела, но самую большую b?te noir[24 - Самое ненавистное, предмет особой ненависти (фр.).] Оливье питал к притворщикам.
Не думай об Оливье. Один… два… три… Желая отвлечься, Кэт обвела взглядом комнату и стала считать предметы. Теперь она знала, что делать. Когда в ее мысли вторгался Оливье, а это случалось слишком часто, она начинала вращать карусель из разных предметов, иначе просто сошла бы с ума и так рассвирепела, что от злости что-нибудь разбила бы. Она подумала о Винтерфолде. Вспомнила Рождество, когда они с Люси слепили снеговика и нацепили ему на голову пластиковое ведерко, к которому прилип песок с пляжа, где они резвились прошлым летом в Дорсете. Вспомнила прогулку до деревни в осенний день, когда листья были желтые, как айва. Вспомнила дядю Билла с корзинкой для бумаг на голове, пытающегося пройти от одной стены гостиной до другой. Вспомнила, как сидела на кровати в своей уютной солнечной комнате летом по утрам и смотрела в окно, как взбирается по холмам за домом персиковый, фиолетовый, бирюзовый рассвет. Вспомнила лоскутную подушку, которую для нее сделала бабушка, – с ее именем на синих шестиугольниках. Вспомнила, как злилась Люси, потому что ей такой подушки не досталось. «Она тут живет, и у нее все есть!» – кричала Люси. Она была на три года младше Кэт. Порой эта разница в возрасте казалась пропастью. «А теперь, наверное, мы бы ее и не заметили», – подумала Кэт.
Она очень многого не знала. Какая теперь Люси – такая же? – часто гадала Кэт. Она хотела стать знаменитой писательницей и жить в замке. Только об этом всегда и мечтала. Болит ли все еще нога у Левши? Поет ли бабушка весь день напролет? По-прежнему ли мимолетно улыбается, если поправить ее, когда она путает слова? Цела ли та лоскутная подушка?
Кэт видела все это удивительно ясно. Помнила каждую скрипучую ступеньку, каждую вмятину на любом деревянном столбе, каждую старую потрепанную книжку на полке напротив кресла: «Балетные туфельки»[25 - Книга для детей Ноэль Стритфилд, написанная в 1936 году.] рядом с «Шпионкой Гарриет»[26 - Книга для детей Луис Фитцью, написанная в 1964 году.] и «Историей Трейси Бикер»[27 - Книга для детей Жаклин Уилсон, написанная в 1991 году.]. Последнюю подарил отец, хотя для этой книги Кэт была уже слишком взрослая.
Она их всех словно бы отрезала от себя, а теперь не могла вернуться. Год за годом она чувствовала это все сильнее – и менялась. Она стала другой Кэт – такой, какой втайне всегда боялась стать. И неизменно вздрагивала, когда хлопала дверь.
– Как Люк? – наконец спросила она, когда мадам Пулен перестала кашлять.
– Спит. Свернулся клубочком где-нибудь в теплом местечке. Ты его портишь. Говорят, что англичане балуют домашних питомцев, а на детей внимания не обращают. Он твой питомец, м-м-м?
Поскольку мадам Пулен, похоже, кормила Люка одними бисквитами, Кэт не хотела начинать разговор на эту тему. Она не могла рисковать – ни затевать спор, ни каким бы то ни было образом менять статус-кво. День клонился к вечеру, и она так устала, что едва на ногах держалась.
Кэт потерла пальцами щеки. Лицо у нее немного обгорело на солнце, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы пришла зима. Чтобы настали морозные ясные дни и уютные вечера, а не эта высушенная, напряженная жара.
– Пойду посмотрю на него. А потом приготовлю вам омлет, да?
– Ну… – Для мадам Пулен проявление заботы о другом живом существе было тратой времени, которое можно посвятить сигарете. – Что ж, ступай… О, пока ты не ушла. Твоя бабушка звонила.
Кэт замерла. Сердце забилось часто и громко.
– Бабуля звонила? Сюда? Объяснила, в чем дело?
– Она хочет понять, почему ты не ответила на приглашение.
Кэт кашлянула.
– Я не… какое приглашение?
– Вот и я ей так сказала. Французская почта. Этот тип угробит страну. Я не…
– Мадам Пулен, пожалуйста. – Сдерживаемое отчаяние Кэт наконец прорвалось наружу.
– Сегодня принесли. Я твоей бабушке так и сказала, когда она позвонила. И еще я ей сказала, что отдам тебе приглашение, как только ты вернешься домой. – Мадам Пулен провела костлявой рукой по подлокотнику кресла-качалки. Вид у нее был как у ребенка, скрывающего тайну. – А они не знают, м-м? Не знают про твою маленькую ложь, да?
Она протянула Кэт кремовый конверт, а та сжала его в руке осторожно, как нечто волшебное.
– Не ложь… – еле слышно произнесла Кэт. Адрес, написанный знакомым, изящным почерком Марты.
Когда что-то просто скрываешь, это ведь не ложь?
Ее почерк Кэт знала лучше, чем чей бы то ни было. Кто еще писал ей бесконечные истории, снабженные чудесными крошечными иллюстрациями? Кто засовывал в контейнер для ланча записки, которые Кэт потом читала, усевшись рядом с обшарпанными и скользкими скамейками на спортивной площадке и уткнув подбородок в разбитые коленки?
По утрам бабушка, бывало, сидела в кухне рядом с заварным чайником – стройная, подтянутая, неподвижная. Она смотрела за окно, на сад, строила планы на предстоящий день и записывала разные маленькие идеи, замыслы и шуточки в блокнот. И конечно, писала записки. Эти записки Кэт потом находила рядом с сэндвичами, поспешно комкала и выбрасывала, боясь, что их прочтут одноклассницы.
Бабуся пишет тебе любовные записочки? Ой-ой-ой, пусеньки-маляпусеньки. А мамочка твоя хиппи, это всем известно. Она из дома смылась, потому ты у бабки и живешь! Хиппи, хиппи, хиппи! Кэти хиппи!
Нахлынули давно похороненные воспоминания…
Бумага конверта была плотной, тяжелой и холодной. У Кэт дрожали пальцы. Она с трудом расклеила конверт. Ей хотелось порвать его, поскорее узнать, что там, внутри. И все же она этого боялась. Мадам Пулен наблюдала за ней, выставив голову за спинку кресла, отчего стала похожей на горгулью.
– Нож для бумаг лежит на туалетном столике, Катрин. Не рви конверт. Не делай глупостей.
«О, заткнись, ненавистная, жуткая, кошмарная, злобная, мерзкая старуха. Заткнись, или я стукну тебя. Размозжу тебе башку твоей драгоценной севрской вазой и буду смотреть, как ты подыхаешь. Буду смотреть и смеяться».
Она уже не удивлялась тому, как легко ей в голову приходят подобные мысли.
Кэт прочла приглашение, написанное от руки, и ощутила вложенную в эти слова мольбу. А когда оторвала взгляд от листка бумаги, уставилась в одну точку, и голоса, терзавшие ее от рассвета до заката, зазвучали с мучительной пронзительностью. Домой, в Винтерфолд? Могла ли она теперь хотя бы подумать об этом? Как рассказать им о том, что случилось с ней после отъезда из Англии? С чего начать? Да и как она туда доберется? Денег у нее нет. На прошлой неделе не удалось купить билет на несколько поездок на метро, что уж говорить о поездке домой на «Евростар». Домой.
Кэт уронила листок на пол и начала нервно сжимать одну руку в другой.
– Я с удовольствием съем омлет, – сообщила мадам Пулен. – Если ты не собираешься проведать Люка, почему бы тебе не приготовить мне омлет?
– Да, сейчас.
«Все в порядке», – сказала Кэт себе мысленно, отправившись в кухню, а когда услышала вопросительное мычание мадам Пулен, осознала, что произнесла это вслух по-английски.