– О, мне объяснять не надо. Моя мать не знала, кто ее отец. Выросла, веря, что он умер. Ну вот, как-то раз вечером мои мать с отцом сидят дома – а я в то время уже училась в университете, – и тут стук в дверь. Входит мужчина и объявляет: «Здравствуй, я твой отец, я тебя десять лет разыскивал».
– Что? – Люси вытаращила глаза.
Проработав здесь год, она ничего не знала о Деборе – кроме того, что та из Доркинга, хотя сама говорит, что родилась «в окрестностях Гилдфорда». И еще как-то раз Дебора попросила Люси заказать для нее «Пятьдесят оттенков серого» – весьма эротическую штучку. Дебора решила прихватить фильм с собой, собираясь летом в отпуск.
– О господи, – выдохнула Люси. – А что потом?
Дебора покачала головой и закинула ногу на ногу, словно пожалев, что разоткровенничалась.
– Не имеет значения. Я просто хотела сказать, что согласна с тобой – в том смысле, что в семьях всегда много странного. Продолжай. И что же случилось с… как ее зовут, твою тетю? Ее убили?
– Нет. Дейзи. Она убежала в Индию и стала там работать в школе, а мои бабушка с дедушкой вырастили ее ребенка – Кэт, мою двоюродную сестру. Собственно, это почти все. Дейзи осталась в Индии и до сих пор там живет, даже помогала строить школу, за что, кажется, получила какую-то награду. Домой она приезжала четыре или пять раз. Как правило – просить денег.
Люси нахмурилась, вспомнив худенькую, загорелую тетю, красивую и экзотичную и при этом гармонирующую со стариной и безопасностью Винтерфолда. Дейзи приехала на нежданную свадьбу отца Люси с Карен. Свадьбу устроили настолько поспешно, что Люси мрачно ждала скорого известия о беременности мачехи, но оно не воспоследовало. Все ужасно удивились приезду Дейзи – это Люси запомнила. Впечатление она производила странное. В Винтерфолде она присутствовала как бы наполовину: вроде бы очень хотела влиться в семью, однако всегда была готова уехать. У нее был серебряный слоник, которого она всегда носила в кармане. И большие зеленые глаза – слишком большие для ее худого лица. Люси вообще никогда не встречала более худощавых людей. Дейзи явно не имела понятия о том, сколько лет Люси, и постоянно спрашивала у нее, читала ли она «Знаменитую пятерку»[36 - Серия книг для детей английской писательницы Энид Блайтон.], да еще и разговаривала с ней, сюсюкая. За день до свадьбы Дейзи поссорилась с отцом Люси из-за денег. И еще она что-то сказала Кэт. Что именно – этого Люси так и не узнала, но Кэт потом безутешно рыдала у себя в комнате, обнимая свою старую подушку, и с тех пор почти не возвращалась, а Люси по ней очень скучала, хотя Кэт стала холодной и далекой.
– Дейзи обычно ссорится с моим отцом или бабушкой и дедушкой, – закончила рассказ Люси. – Она уезжает и говорит, что больше никогда не вернется.
– Значит, она оборвала с вами все контакты?
– Не совсем. – Люси не хотелось преувеличивать. – С моим отцом она, пожалуй, никогда не была близка. И с Фло, моей второй тетей. Зато бабушке она все еще шлет мейлы. Это странно, потому что… в остальном мы всегда были счастливой семьей. А она словно бы из другого мира пришла.
И тут Люси почувствовала, что когда-то они действительно были счастливой семьей. Когда-то. Не теперь. Все изменилось, все они стали печальнее, и объяснить этого она не могла.
Дебора прижала руки к щекам.
– Что ж, ты права, это интересно. Статья о том, как ты выросла с дедом, милый дом… а потом вот это все про Дейзи. Очень сочно. Да. Полагаю, твой дед не станет возражать?
Она стала похожа на кошку, готовящуюся броситься на мышь.
Люси осторожно проговорила:
– Я не уверена, что обо всем этом стоит писать.
– Почему нет? Люси, не противоречь себе.
– Я действительно думала о материале, посвященном нашей семье – какие мы веселые, что мы любим. Как Левша рисует для нас маленькие картинки… Ну, ты понимаешь.
У Деборы покраснели крылья носа.
– Послушай… – Люси постаралась говорить решительно. – Мой дед не любит, когда люди копаются в его прошлом. Он даже отказался дать интервью насчет своей предстоящей выставки человеку из «Bath Chronicle». Вряд ли он захочет, чтобы ты опубликовала статью о… Дейзи и всем прочем.
В голосе Деборы появились медовые нотки.
– Конечно, конечно. Люси, послушай, вовсе не обязательно вкладывать в эту статью излишнюю эмоциональность. У очень многих людей всякие проблемы. А вдруг ты потом сможешь выяснить что-то новое о своей тете и это обрадует твоих бабушку и дедушку? У нас два миллиона читателей. Наверняка найдется кто-то, кто что-то знает о ней. – Дебора тактично кашлянула. – Буду откровенна. Ты мне нравишься, Люси. Я хочу тебе помочь. Понимаешь? В смысле… ты ведь хочешь это написать?
– Я могла бы спросить у него, – растерянно произнесла Люси. – В скором времени у нас семейная встреча. Вот только приедет ли Дейзи… Просто мне неловко…
– Поговори с дедушкой и бабушкой. Или с ее дочерью. Или сама отправь мейл тете и спроси, собирается ли она на семейную встречу. Ты представь, могла бы получиться великолепная завязка для статьи. Наверняка у тебя найдется ее адрес. – На столе у Деборы зазвонил телефон, но она отклонила звонок, ткнув в клавишу костистым пальцем. – Когда ты на прошлой неделе пришла ко мне просить о повышении зарплаты, ты сказала, что мечтаешь заниматься журналистикой. Я же не прошу тебя опорочить свою семью; я просто говорю: подумай, не покопать ли немного – а вдруг что-нибудь нароешь.
Люси кивнула.
– Хорошо.
– Ты умеешь писать, Люси. – Дебора тряхнула головой, и ее кок стал таким, каким был задуман при укладке. Она взъерошила его кончиками пальцев и подкрасила губы блеском. – У тебя неплохо с идеями. Но пока ты еще ничего не сделала.
Дебора встала из-за письменного стола – на редкость нескладная – и набросила на плечи длинное пальто: просто один в один Круелла де Виль[37 - Персонаж книги «Сто один далматинец», злодейка.].
– Мне пора. Я обедаю с Джорди. Подумай о статье.
С этими словами она ушла, оставив Люси в большом стеклянном кабинете. Мысли бешено метались. «Ты умеешь писать». Она вынула из кармана открытку с приглашением от бабушки. Люси понятия не имела, что делать дальше, но в одном была уверена: где бы ни находилась Дейзи, на предстоящий праздник она не явится.
Дейзи
Март 1969
Ненавижу этот дом.
Мы прожили здесь целый год, и я точно знаю, что ненавижу его. Мне почти восемь, и я не дура, хотя, похоже, все думают про меня именно так, потому что я не люблю читать книжки, как малявка Флоренс, и терпеть не могу торчать в кухне с Ма, как Билли-Лили. А он ненавидит, когда я его так называю!
Когда я в первый раз увидела этот дом, я не поняла, что жить в нем будем только мы. И сказала папе: «Он такой здоровенный! А нас всего пятеро и только две собаки!»
Мама с папой решили, будто я сказала что-то жутко веселое. Взрослые не понимают, когда ты говоришь серьезно.
Они провели нас по саду, и Фло с Биллом там очень даже понравилось. Много места, куча деревьев. А я этот сад ненавижу. Мне тут страшно. Лучше бы мы вернулись в Путни, где все дома одинаковые и жить безопасно.
И вот теперь мы живем тут, и дом для нас слишком большой. Папа ужасно собой доволен, потому что сумел этот дом купить, потому что раньше у него не было денег и детство у него было невеселое. Я слышала, как он про это рассказывал Ма. Я все время слушаю их разговоры, когда они думают, что меня рядом нет. И все-все знаю про его отца и про то, как умерла его мама. Все деревянное (в доме) покрашено в зеленый цвет, повсюду крысы и мыши; Уилбур их вообще не ловит. Когда они выходят, он забивается под буфет, а однажды забрался под комод с игрушками. И Ма постоянно злая. Она хочет рисовать, а рисовать не может, потому что нету времени, а времени нету из-за мышей и собак, и еще надо нас в школу отвозить, и еду готовить, и кучу всего делать по дому. Папа частенько уезжает в Лондон, у него там деловые встречи и обеды с друзьями. Домой он возвращается поздно и улыбается, а Ма на него шипит и делается злющая. Они кричат друг на друга. А еще они шепчутся, вот тогда я и люблю подслушивать – когда они лежат в кровати и не знают, что я стою у двери.
Переехали мы сюда, и все стало по-другому. Тут и Флоренс. Как только она появилась, стало хуже. Мы и переехали из-за нее. Пришлось покинуть Путни, наш старый дом с маками и обоями с кукурузой. Все было хорошо, пока она не родилась. Было тихо и чудесно, и я знала, что к чему, и все были на своих местах – я и Билл, папа и Ма. И у Ма было время для меня и Уилбура. А теперь она постоянно сердитая.
А еще у нас денег мало, не хватает, чтобы платить за дом. И я переживаю. Очень хочется сказать Ма и папе: «Денег не хватает потому, что вы мне когда-то сказали, будто папа получает сто фунтов за рисунок или картину, а дом стоит шестнадцать тысяч». У Ма денег совсем нет. Она тоже из бедной семьи – правда, не из такой бедной, как папа. Мы с ее родней видимся не часто. В Путни места было мало, они не могли нормально гостить, а сюда приехали на прошлой неделе и ночевали. Очень надеюсь, что больше не приедут. Сестра Ма говорит с каким-то странным акцентом и со мной ведет себя грубо. Мне хотелось подольше поболтать про Уилбура, а она велела мне заткнуться. И я что сделала: взяла осколок стекла (я его сберегла с того дня, когда разбила зеркало, а сказала, что его разбила Флоренс; я спрятала несколько осколков в дупле дерева у грядки с маргаритками) и сунула ей в сумочку. Вот полезет за носовым платком и порежет пальцы. А хорошо бы, чтобы не порезала, а отрезала.
В общем, я хочу сделать три вещи. Во-первых, вернуться на Парк-стрит, в Путни. Во-вторых, избавиться от Флоренс. Вроде того несчастного случая с Джанет, только не так. В-третьих, чтобы все признали, что Уилбур – моя собака, моя, а не всехная. Пусть всехный будет Криспин, а Уилбур – мой. Я его нарисовала несколько раз, когда он проделывал разные смешные штуки, и рисунки эти у себя в комнате повесила. На одном рисунке Уилбур прячется со змеями и стремянками в буфете, когда видит мышку. На втором он подскакивает высоко-превысоко у стола, когда кто-то держит в руке кусок еды. И Уилбур очень смешной. А на третьей картинке Уилбур спускается рядом со мной по холму в школу. Он каждый день меня провожает, а потом возвращается домой и сидит с Ма, ждет, когда я вернусь домой. Я Уилбура больше всех на свете люблю. Цветом он похож на песок, и он, кажется, помесь лабрадора с ретривером.
Вот насчет чего я сейчас переживаю: прямо перед каникулами Джанет Джордан из нашей школы насмехалась над Уилбуром и сказала, что он урод, совсем как дворняжка. А на следующий день Джанет упала на лестнице, головой стукнулась и теперь разговаривать не может. Совсем.
Вот я и боюсь, что это я сделала с Джанет. Нет, я ничего такого специального не делала, хоть иногда и делаю, но все равно я про это много думала. Я же хотела, чтобы она умерла за то, как она говорила про Уилбура. Правда хотела. Я иногда смотрю на что-нибудь очень-очень пристально и точно знаю: я могу немножко взглядом вещи передвигать. Мне даже страшно. Когда поздно ночью я смотрю на книжки в своей новой комнате, у меня перед глазами начинают прыгать цвета, и они как будто бы со мной разговаривают. А когда я в зеркало на себя смотрю, со мной говорит кто-то злой, я его прямо вижу. И я тогда думаю: «Ну и что? Джанет была нехорошая, она надо мной насмехалась за то, что я новенькая и ношу фартук, и с другими девочками она тоже грубая, а как только увидела, какой у меня большущий дом, сразу стала такая прямо добрая. Так что заслужила».
А когда со мной Уилбур, то все хорошо. Говорят, что в саду могут насыпать яда для крыс. Если Уилбур съест этот яд, то он умрет. Так что надо ему привыкнуть спать у меня в комнате. Мне нравится, когда он со мной. Тогда мне не страшно. Мы с ним друзья. Он ложится на пол, а я его рисую. Я не умею рисовать хорошо, как папа, но я стараюсь так же садиться за стол, как он – чтобы спина стала круглая, и так же ноги под стулом скрещивать – у него это очень уютно получается. Уилбур очень умный, но иногда ведет себя глупо. Миссис Гуди говорит, что мои рисунки с Уилбуром очень хорошие и что мне стоило бы их повесить в классе, но я не хочу, чтобы на мои рисунки смотрели другие люди и чтобы они охали и ахали, поэтому я только у себя в комнате свои рисунки вешаю.
Папе мои рисунки нравятся.
«Молодчина, Дейз, – говорит он, глядя на рисунок, где Уилбур прячется от крысы в комоде с игрушками. – И идея отличная. Очень смешно».
А ничего смешного нет. Все очень даже серьезно.
Джо
Через десять дней после того, как Джо порезал палец, он вышел из «Дуба» и, осторожно держа под мышкой сверток в коричневой бумаге, зашагал к Винтерфолду. Он никак не мог сдержать волнение. Накануне в разговоре с хозяйкой он упомянул о том, что должен приготовить закуску на несколько человек.