– Правда? – недоверчиво спросил Семен Семенович. – Пойдем. Сегодня ж девять дней.
– Кому? – не понял Чуб.
– Альберту моему, кому еще, – удивился и обиделся подполковник.
– А-а-а... Извини. Так он же собака.
– А собака не человек? Да у него характер золотой. Свободолюбивый только. Ведь я знаю, что он все понимает, но делает не сразу. Может, и хочет сразу сделать, да гордость не позволяет. Разве не как у нас, у человеков? Я его возле бассейна, где три березки, похоронил.
Они зашли в магазин, взяли водки и колбасы в нарезке. Еще подполковник купил полкруга ливерной для Альберта на могилку. Валерий советовал сырокопченой. Она вкуснее. Но Бубнов настоял на ливере. Альберт при жизни ливер любил. Он был уже старый и давно выкрошил основные резцы.
– Я почему шпица взял, – объяснял подполковник под березками. – Фильм посмотрел про даму с собачкой. Вот любовь была. Настоящая. Мороз по коже. Баталову веришь, как себе. Теперь не так.
Водка упала на старые дрожжи, и подполковника слегка повело – начал рассказывать Валерию свою теорию про Бокоруков, и так складно получилось, что Чуб даже задумался.
– Скажи, Семеныч, ты это, про собак-то, серьезно или так?
– Что про собак? – не понял Бубнов.
– Чтобы этих собаками...
– А-а-а... Это я так. Кто на такое пойдет?
– Ну не скажи. Достали ведь.
– Вот ты и предложи на собрании. Тебя слушают.
– Слушали. Раньше. Геркулес самым-самым был. А этот Зверь его заломал. Я ж не дурак. Меня ж только из-за собаки и слушали. Теперь этого будут слушать. Смешно. Я Геркулеса-то только из-за бабы купил, чтоб поближе быть. А потом привык. Полюбил. Переживать стал. Знаешь, сколько потом про собак прочитал? Все... Нет, слушать теперь Иванова будут.
– Сильно он твоего?
– Думал, шею сломает. Теперь уже ничего, вставать начал. А первый день пластом лежал.
Вздохнули. Налили по последней.
– Ты все равно на собрание приходи, – убежденно сказал Бубнов, – надо.
– Раз надо, приду. А сейчас пойду деньги раздавать.
– Не спеши. На собрании решим. Раз уж все сдали, пусть фонд будет. На ветеринара, к примеру, если у кого стеснение в средствах.
На том и порешили.
Впереди ещё был долговязый день, и подполковника клонило в сон.
Глава 27
Ольга Максимовна проснулась рано и не по своей воле. На дворе чудовищно заверещала иномарка, и то ли попала в резонанс, то ли кто-то хулиганил, засвистали на разные голоса ещё две машины. Чуть погодя к разноголосому хору присоединился «жигуленок» – единичка с коричневыми пятнами грунтовки на боках. Иномарки заткнулись быстро. Видимо, хозяева, выглянув в окно, отключили их дистанционно, а вот первенец отечественно-итальянского производства старался вовсю – или хозяин спал, или устройство сам сконструировал. Кулибин.
– Зараза, – пробормотала она и накрылась подушкой.
Остатки прежнего сна клочками цеплялись внутри головы и всего теплого, белого тела секретаря-референта, возбуждая слабые импульсы в нейронах. Она очень-очень хотела вновь вернуть тот сон из далекой юности... Главное, как говорила мама, если тебя что-то разбудит, не смотри в окно и постарайся уснуть вновь, чтобы увидеть продолжение.
Именно поэтому и накрылась. А прежде снилось... Луг в цветах. Цветы венком у неё на голове. Море цветов. И парашютики одуванчиков застревают в ресницах. Она в ситцевом синеньком платье с открытыми красивыми руками, не такими, как сейчас, подбрасывает пук васильков в воздух, и они, не долетев до солнца, возвращаются, осыпая её всю фиолетовыми искрами, но Ванечка, курсант Ванечка, сын соседей по даче, уже подает новый букет, и тот тоже летит к солнцу и тоже падает, повторяя фиолетовый дождь. А потом Ванечка, поборов условности и собственную, угловатость, неловко обнимает её. Оленька отворачивается, а он ищет своими губами её губы. Становится трудно дышать (проклятая подушка). Грудь её не очень больно, а даже приятно упирается в его значки, густо, как у нынешних металлистов, покрывающие гимнастерку. Оленька видит по Ванечкиным глазам, что тот безумно счастлив, как только может быть счастлив двадцатилетний курсант, вчера из казармы, а теперь на лугу, обнимающий и целующий Оленьку... Но тут и он и она вздрагивают. И это не труба, зовущая на ратные подвиги. Это нечто совсем, совсем Другое. Обидное. Занудное (сигнализация во дворе). Но сон продолжается, и теперь это не легкий и воздушный мираж, благоухающий свежескошенной травой, а реальный, с ощущением бессильной ватности (ноги запутались в простынях и затекли) и даже кошачьей вони.
Она чуть не заплакала. Ах, как жаль, что все так быстро проходит, и надо бы проснуться, потому что ничего хорошего первая же картина лестницы не сулила. Почему она не поехала на лифте? Ах, да... Лифт, как всегда, не работал. Но вот и голоса, пока ещё не различимые, но до омерзения (у неё никогда не было ни малейшего позыва к обзаведению детьми) узнаваемые. Это они, они.
Ольга Максимовна сделала отчаянную попытку проснуться, но Морфей цепко держал свою добычу. Боже, неужели все снова? Ведь это уже было! И Ольга Максимовна, подобно какому-нибудь вьетнамскому ветерану или нашему афганцу, стала переживать постстрессовый синдром...
Опять сидят, услышала она над собой голоса, не январь, могли бы и на улице расположиться, вторично подумала спящая.
Сидели трое и ещё один стоял напротив. Спорили... Мнения разошлись в оценке одной из сторон окружающего мира. У каждого из присутствующих была на этот счет своя точка зрения, и он считал своим долгом её высказать. Настоящий базар. Курили и говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга. Перед началом дискуссии собравшиеся изрядно «разогрелись». Чувствовалось и по тону, и по выражениям, и по степени агрессивности изложения своего взгляда на проблему.
– Молодые люди, разрешите пройти, – попросила Ольга Максимовна и тут же поймала себя: что же я, дура, делаю. Впрочем, сон.
Ответом было полное безразличие к её просьбе со стороны спорящих.
Уйди или протиснись, запаниковала во сне Ольга Максимовна, но тем не менее повторила просьбу.
– Подождать, что ли, минуту не можешь, – рявкнули на нее.
При звуках её голоса сейчас, как и тогда, он вторично просыпал табачно-конопляную смесь.
– Хорек, может, встанешь, пропустишь её, ведь не отвяжется, – предложил стоящий у стены.
– А почему я, пусть Хмырь пропустит. Он больше места занимает.
– Ну а почему я, он с краю сидит, да и помоложе. Лолк, может, ты пропустишь?
Она знала все реплики наизусть. Они ещё тогда, несколько дней назад, навечно впечатались в память. Вот сейчас эта полумальчик, полу девица начнет кокетничать. Умела бы... Надежда Дурова.
Ольге Максимовне даже захотелось отозвать её в сторону и дать пару дельных советов – типа девочки так себя не ведут, но с обреченностью кролика слушала.
– Хорек, не хами, я же тоже женщина, – ответила сидящая посередине.
Надо что-то предпринять. Сменить тон.
– И долго я буду ждать? – с ужасом услышала она свои слова.
Точь-в-точь как тогда.
– Шлепала бы на лифт. Нечего молодежь травмировать.
– Ты думаешь, что говоришь? – искренне возмутилась спящая. – Ты с кем разговариваешь?
– А откуда я знаю, с кем разговариваю. Скажите, как вас зовут, тогда узнаю. Народ, кто такая? – спросил Долговязый, указывая пальцем.
– Ты что, Долговязый, ослеп, что ли? Перед тобой девушка пенсионного возраста, – ответил за сидящих Хорек, – которую нет уже желающих трахать.