– Верно, – ответил кто-то из баб на реке.
– Люди добрые, не сочтите за нахальство, может найдется что поесть да выпить, второй день неевши… А мы Вам за это песен споем да историй расскажем. Богу помолимся и на всем пути до Полтавы о Вашей доброте говорить будем.
С этими словами лирники остановились, рассоединились и сели у дороги. Бабы подозвали детей и отправили домой, приказав принести снеди странникам. Годы те были сытыми, не в пример нынешним. Люди наконец забыли бесконечный страх и тревожность гражданской войны. Село начало обрастать хоть и не дореволюционным, но жирком.
Потихоньку все вернулись к тем делам, которыми занимались до появления слепых. А артисты достали бандуру и забрынчали на ней какую-то заунывную мелодию. Средний играл, молодой пел. Старик сидел чуть поодаль и молча «смотрел» на реку, видимо слушая звук ее течения. Мария тогда не обращала внимание на то, что делает Катька, не до того было, да и причин внимание уделять ей не было…
Примерно через полчаса прибежала малышня и принесла с собой еду, молоко и кое-какую одежду. Слепые поблагодарили всех присутствующих и, отложив инструмент, начали обедать. Точнее младший со средним ели, а дед, оторвав краюху от каравая, подошел к реке и, кроша его, начал кидать уткам.
–Ты что ж, старая контра, делаешь? – внезапно раздался Катькин голос.
Мария оторвалась от белья и взглянула в сторону молодежи.
Щурова спрыгнула с дерева и с деловым видом подошла к старику.
– Ты его сажал? Ты растил? Тебе кто право дал в воду хлеб бросать?
– Катюш, да ты чего! Не надо! – защебетала подбежавшая к Кате чернявая девчонка Тонька, кузнеца Михаила дочь. – Дался он тебе?
– А ты, Антонина, молчи! Тебе слова не давали! Эти бандуристы-пианисты вне закона давно. Мне батя про них рассказывал. Они песенки свои распивают и власть советскую поносят, за что их всех в лагеря надо на перевоспитание. А он, вон гляди, еще и утяток хлебом не своим закармливает. А ну собрались! Пошли отсюда, голытьба антисоветская, а то сейчас до папки сбегаю, будут вам печки-лавочки.
Катька явно выеживалась перед собравшимися. Любила она дело это, а противиться никто не стал. Страшны были истории про дела ЧК, и лезть не в свое дело никто не хотел.
Молодой слепец встал и сказал:
– Паночка, милая, не кричите так. Все мы поняли, все осознали. Сейчас соберемся и уйдем. Больше вы нас и не увидите.
С этими словами он запихнул кусок соленого огурца себе в рот и стал собирать снедь в платок. Средний слепец также поднялся и молча начал собирать свой инструмент.
Старик с места не тронулся и занятия своего не прекратил. Он также монотонно отламывал кусочки хлеба и бросал их радостно дравшимся за них уткам в воду.
– Ты что, пень старый, к глазам еще и слух потерял? – еще более злобно продолжила свои нападки Катька. – А ну немедленно пШёл вон отсЕдаВо!
Но старик с места не сдвинулся, и реакции не последовало.
– Ах, так! – крикнула Катька и, разбежавшись, двумя руками толкнула старика в воду.
К слову сказать, берег реки был почти пологим. Берег от воды отделял небольшой обрывчик, по колено, ну а дальше глубины особой не было.
Старик плашмя рухнул в воду прямо на расплывающихся во все стороны уток. Бабы дружно охнули. Кто-то из детей коротко засмеялся, но тут же раздался звук оплеухи и смех утих.
– Эй, что там? Что там? – запереживал молодой слепец. – Вы что там учудили? Дед Михей! Дед Михей!
Дед Михей несколько секунд пролежал в воде, не поднимая из нее лица, и Марусе уже начало казаться, что он так и утонет, не вставая, но внезапно он вынул голову из воды, потрусил ей из стороны в сторону, а затем медленно, кряхтя, встал и повернулся к Катьке. На лице его играла спокойная улыбка. Старик подошел к обрывчику, оперся руками и вылез на берег.
– Вы что наделали? Вы что наделали?, – не успокаивался молодой слепец. – Вы что, Михея обидели? Михея нельзя обижать! Он же ничего плохого Вам – то и не сделал. Дед Михей, с тобой все в порядке?
– Порядок, – коротко ответил дед. – Вот я тебя и нашел!
И с этими словами Михей двинулся к Катьке. Шаги его были уверенные. Белесые от катаракты глаза смотрели прямо на девушку.
– А ну стой, бичара! – сказала чуть испуганным голосом Катька. – Стой, говорю!
Но Михей за несколько довольно быстрых, не свойственных слепому и старому человеку шагов подошел к ней вплотную и хриплым голосом произнес:
– Вот и все! Круговороту быть!
Затем он резко, по-молодецки, схватил Катьку левой рукой за шею, а правой в ее платье на уровне живота и впился своими губами в ее. Катька не сопротивлялась, даже обмякла как-то. Все окружающие замерли, не понимая, что именно надо делать.
– Круговорот! – запричитал молодой певец. – Слышь, Алексей, круговорот!
После чего, нагнувшись, несколько раз ударив по земле рукой в поисках спутника и найдя его, поднял за шиворот и потянул в сторону дороги.
– Бандуру! Бандуру! – заверещал тот.
Молодой бросил ворот поднятого, еще раз нагнулся, нащупал и поднял с земли инструмент, после чего схватил Алексея за руку и бросив все свои пожитки и принесенную провизию, а также полностью забыв о старике, начали быстрым шагом удаляться по дороге в сторону Харькова.
Старик тем временем отпустил девушку. Несколько раз глубоко вздохнул, а затем захрипел и упал на землю.
Все посмотрели на Катьку.
Катя стояла с широко открытыми глазами, опущенными руками и смотрела на реку. Затем как бы опомнившись, огляделась по сторонам и дико закричала. Крик был настолько диким и неестественным, что по телу у Марьи пробежала дрожь. Малыши на берегу начали орать и плакать. Тонька, стоявшая возле Кати, присела на корточки и зажала уши.
Крик длился не долго. Катька замолчала также резко, как и закричала, а затем, развернувшись, бросилась бегом по дороге вслед уже скрывшимся бандуристам.
Некоторое время никто не двигался. Затем кто-то из молодых парней подошел к деду и перевернул его лицом к небу.
Он был мертв.
Далее началась суета. Кто-то побежал вслед за Катькой по дороге, кто-то рванул в деревню к ее родителям. Бабы с малыми детьми, которые не желали успокаиваться, потянули их домой. Стирка закончилась недостиранным бельем.
Катьку искали несколько дней. Всем селом. Помощь оказывали прибывшие красноармейцы. Конные разъезды были направлены во все стороны, но ни Катьки, ни бандуристов никто не обнаружил. Иван Щуров несколько раз опросил всех присутствующих, включая детей. Непонятно почему угрожал всем расправой, но через неделю утих и запил.
Запой Ивана тоже продолжался недолго. Примерно через месяц он в пьяном угаре упал с коня, поломал себе шею и умер, так и не узнав судьбу своей дочери.
А судьба была странной и ужасной…
Катька вернулась чуть меньше чем через год, уже в разгар войны. Босая. Грязная. В ошметках одежды. Абсолютно сумасшедшая. С младенцем на руках.
Девушка ни на какие вопросы не отвечала. Невпопад говорила какие-то несвязанные фразы. Прижимала к себе и не отпускала дитя, разумно относясь только к его кормлению.
Щуровы водили Катерину к различным докторам, водили докторов к ней. Никто ничего объяснить не смог. Затем начали обращаться к «бабкам», но те, выполнив свои обычные ритуалы, так ничем и не помогли.
Слухов и предположений вокруг этой истории ходило много. Кто говорил, что Катька раскаялась и побежала извиняться перед лирниками, а молодой, разозлившись, снасильничал ее. Даже вроде бы кто-то знал кого-то, кто видел эти события. Но конкретно свидетель не упоминался. Ходили слухи, что ее подобрала банда молодчиков, которые лютовали в те годы на Основе, а потом частично были задержаны, а частично разбежались в разные области. Говорили о том, что это немцы сделали в первые дни войны, но тут версия по срокам не сходилась.
В общем обсуждения были разные, но правды так никто и не узнал. Однако странность этих событий иногда, особенно темными вечерами, обрастала и всякими загробными историями, вследствие чего к Щуровым стали относиться с какой-то необъяснимой религиозной опаской.
Постепенно ажиотаж вокруг Катьки стих, и она стала обычной юродивой, какие встречаются в каждом селе. Мальчишку назвали Петей. Семья захирела. Обособилась.