Ну, а далее закрутился уже начавшийся вихрь войны, и всем стало не до Щуровых и Катьки. Боль и страдания пришли в каждый дом.
Щуровы показывались редко. Мальчишку было видно еще реже. Со сверстниками он не общался, вместе ни с кем не гулял…
Внезапно вспомнив о давно произошедших событиях, Мария вновь обратила взгляд к куполам и трижды перекрестилась.
Тем временем Клавдия подошла к церкви, также перекрестилась и до земли поклонилась храму, при этом отпустив и Петю, и Катю. Петька, симпатичный чернявый мальчишка, тут же уселся на землю, достал из кармашка деревянного петушка и запрыгал им по земле. Катя стояла спиной к храму и невидящим, обычным взглядом смотрела вдаль. Из ее рта лилась тонкая струйка слюны.
Жители улицы, да и вообще жители села, кто шел в этот день к церкви, собрались к открытию. Людей было немного. Времена были смутные, а атеистическая идеология страны сильная. Народ еще боялся открыто наведываться к Богу…
Отстояли службу, причастились, исповедались.
Выйдя на улицу и зайдя за ограду церкви, женщины достали снедь и прямо на земле устроили спонтанный завтрак. Мужики достали бутыль с самогоном. Закурили. Пошла обычная деревенская беседа, периодически прерываемая восторженными замечаниями о храме.
Мария сидела на земле и ела принесенное с собой, уже освященное яйцо. Мысли ее были далеко от собравшихся и витали вокруг прошлого посещения собора. Тогда, почти пятнадцать лет назад, они с Еремой только поженились и казалось их счастью конца и края не будет.
Ерема был единственным жителем села в то время, которого взяли рабочим на только что открывшийся тракторный завод, и он через два дня после свадьбы пригласил невесту на торжественный выпуск первого трактора. Народу была масса, все радовались и ликовали. А затем друзья Еремы из города на имевшейся у них бричке в пьяном и раздольном угаре поехали в центр города кататься, радостно выкрикивая: «Ура ХТЗ! Ура новым мощностям!»
Остановились они только у Благовещенского собора, куда приехали специально, показать его Марии, ранее за пределы села практически не выбиравшейся. Машу поразили огромные размеры храма, его величие и красота. Правда, неприятным был тот факт, что из него постоянно таскали канистры с топливом и заправляли подъезжавшие автомобили, так как в храме располагалось то ли хранилище, то ли заправка, но в тот момент Марию это особо не смущало. Стояло бабье лето, и о плохом думать не хотелось. Харьков был огромен, красив и расцветал на глазах, превращаясь, пусть из бывшего столичного, но довольно обычного города, в промышленный гигант, с постоянно открывающимися заводами и даже появившимся в прошлом году аэропортом.
Чудесное было время! Межвоенное. По-молодецки беззаботное…
Через восемь лет Ерему мобилизовали и направили в армию. Сначала письма шли бойко, и муж рассказывал о многочисленной, уверенной и современной советской армии. Потом весточки стали приходить реже и становились все скуднее и печальнее. Ерема находился где-то в Финляндии, в каждом письме сообщая о многочисленных потерях и серьезном сопротивлении маленького суомского народа. Вскоре письма приходить перестали, а в конце сорокового года в село проездом посетил солдат, имени которого Мария не запомнила, и сообщил, что Ерема погиб в финских болотах, спасая ему жизнь. Привез с собой пуховый платок, пятьсот рублей деньгами и запачканную серую медальку мужа. Крепко обнял Марию, произнес: «Не обессудь, родная», развернулся и был таков. Более Мария замуж так и не вышла, да, как видно, и не выйдет уже…
– Ты что же, поганец, делаешь? – раздался громкий женский крик.
Мария оторвалась от воспоминаний и посмотрела на завтракавших односельчан. За спинами у родителей, под деревом стояли Ульянкин Васька и младший Щуров. Васька держал в руках деревянного петушка Пети, и орал «как резаный», а тот, схватив обеими руками обидчика за волосы, тянул его вниз к земле. С чего конкретно началась между ними ссора, Мария не видела, но скорее всего шкодник Васька, вечно ссорящийся со всеми детьми на улице, забрал у малыша его игрушку, ну а Петр, проявляя свое мальчишеское нутро, естественно ответил на обиду.
Ульяна мгновенно подбежала к детям и с силой дала маленькому Петьке по заднице. Мальчик отпустил Василия, поднял глаза на Ульяну, и из его глаз потекли слезы. Взгляд его был такой чистый и по-детски наивный, что у Марии, не имевшей детей, но очень их желавшей, сердце сжалось от жалости.
Где в этот момент была Клавдия, Мария не видела. Видимо, отошла от всех по какой-то своей нужде.
– Шо ты смотришь на меня, ублюдок малой? Ишь ты, что удумал, дЫтЫну за волосы таскать! Одно слово – Щуровское отродье!
– Да ты что, Ульяна, успокойся, – попытался усадить жену Семен, ребятня сама разберется!
– А ты не лезь! Его дитяти клоками шевелюру рвут, а ему лишь бы горилку заливать. Стой ото, помалкивай!
Семен махнул рукой, что-то помолвил про «баб» и этой же рукой сделал жест, указывающий, что пора налить еще по чарке.
Ульяна была баба дородная, настоящая Некрасовская женщина. На улице ее побаивались все, так как спуску она не давала никому. Кавуны были людьми уважаемыми и слОва поперек им сказать никто не мог. В связи с этим, на плачущего мальчишку все смотрели с горечью, но поддержать никто не решился.
Внезапно, откуда-то из-за спины Марии, стрелой выскочила сумасшедшая Катька. Как немецкая пуля подбежала она к Ульяне и впилась ногтями ей в лицо.
Бабы закричали. Семен поперхнулся выпиваемой в этот момент чаркой и закашлял, выплевывая видимо пошедшую «не в то горло» водку. Мария остолбенела и уставилась на происходящее.
Однако Ульяна не растерялась. Отбив левой рукой обе Катькиных, она своей могучей правой ладонью наотмашь всадила ей по левой щеке. Катька мгновенно завалилась на землю, ударилась головой о землю и затихла. Вокруг ее головы начало расползаться багровое пятно.
– Ах ты, дрянь такая! – раздался еще один женский крик, и сзади на Ульяну налетела неведомо откуда появившаяся Клавдия, которая вцепилась ей в волосы. Она была тоже женщиной крупной, и, используя свое преимущество во внезапности, умудрилась сбить Ульяну с ног и повалить на землю, упав на нее сверху. Держа соперницу руками за волосы, Клавдия начала бить ее головой о булыжники мостовой.
Тут наконец в конфликт вмешался откашлявшийся Семен. Он двумя руками оторвал от жены руки Клавдии и оттолкнул ее в сторону.
– А ну разошлись, кобылицы. Перед церКвой в рукопашную пошли. Конец войне уже! Бегом давайте!
Ульяна была намного моложе Клавдии и поднялась с земли довольно быстро. Не обращая никакого внимания на мужа, она подбежала к лежащей женщине и со всего размаха ударила ее обутой в сапог ногой в живот. Бабка захрипела.
– На, тварь, получай! – ревела обезумевшая Ульяна и продолжала бить Клавдию ногами.
В этот момент Мария услышала за собой странный звук. Создалось такое впечатление, что у нее за спиной упало поспевшее яблоко. Маша повернулась и увидела, что прямо у нее под ногами на земле лежит и корчится от боли серый голубь. Уловив подобное движение в стороне от себя, она увидела еще одну птицу, болтающую крыльями на земле. Третий голубь упал на траву уже на глазах у Марии. Она подняла глаза вверх и увидела, что ясное и солнечное утро внезапно потеряло краски, наполнилось тучами, и вниз стремятся еще три птицы-бомбы.
Вокруг никто ничего не замечал. Семен схватил жену и безуспешно пытался оттащить ее от Клавдии. Та вместе с дочерью лежала на земле и не шевелилась. Народ галдел, но в драку не лез.
Мария начала вертеть головой по сторонам в поисках того, кому можно было бы указать на происходящие вокруг события, и увидела Петю.
Мальчишка стоял в стороне от всех. Слез на его глазах уже не было. Он стоял, широко расставив ноги, яростно сузив глаза и вытянув вперед руку с растопыренными пальцами. Рот его застыл в оскале. И Мария готова была побожиться, что он рычал.
Внезапно малыш резко сжал пальцы, и произошло сразу два события.
Во-первых: в небе громыхнуло, и молния ударила в купол собора.
Во-вторых: Ульяна мгновенно замолчала, вытаращила глаза, широко открыла рот и начала с усилием пытаться втянуть в себя воздух, прижав руки к горлу.
– Уль! Эй! Ты энто Што?, – растеряно промолвил Семен, – Ульян, тебе помочь?
В небе раздались еще два громовых раската, и еще две молнии ударили в крест собора. Дождя не пролилось ни капли.
Ульяна упала лицом вниз на землю рядом с женщинами, дико хрипя, и конвульсивно задергалась – как «припадочная». Семен присел возле нее и зачем-то стучал ей по спине. Примерно через минуту Ульяна затихла и замерла.
Мария перевела взгляд на Петю. Тот разжал и опустил руку.
С неба, как из ведра, обрушился ливень.
Глава 2.
– Я же сказал: никаких посетителей! Человек только в сознание пришел! Это не больница, а черт знает что! И не надо мне «тсыкать»! Не надо «тсыкать»! Что мне эта милиция! Я главврач больницы, в конце концов, меня нельзя дергать, как мальчишку-интерна туда-сюда! У меня операция! Кто вообще разрешил им заходить в мой кабинет?!
Голос за дверью стремительно приближался, и майор Терников, вздохнув, переглянулся с лейтенантом.
Мартынов был недавно назначен из числа выпускников Высшей школы МГБ СССР, но несмотря на свою относительную молодость, был очень исполнительным и въедливым подчиненным. Лишних вопросов не задавал, говорил всегда в тему, был достаточно грамотен, начитан, никогда не опаздывал и вел здоровый образ жизни, что, по мнению Терникова, рисовало ему приличную карьеру комитетчика в будущем.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: