Протокол Эльдорадо

— Ты, Вася, мне выручку, конечно, поднял, — заметил Лазарь, разнося по углам кружки трём поссорившимся хозяевам, рассаженным так, чтобы не сцепились. — Сидят, дуются, пьют поодиночке и каждый норовит угостить меня тайной про соседа. Только станцию-то ты разносишь по винтику. Они теперь до субботы не помирятся.

— А и пускай не мирятся, — отозвался Вася с дальней лавки. — Узел, в котором все грызутся, переписать набело куда труднее, чем тихий да складный. Гость наш приехал на готовое, а готового — нет. Поищет.

Это была чистая правда — оттого и выходило особенно вредно.

Но стравить соседей было лишь разминкой, мелким удовольствием склочника. Главный удар Вася приберёг и нанёс туда, где у станции мягче всего, — по баку.

В четверг он закрыл лавочку. Закрывать, по совести, было нечего — ни лавки, ни вывески, одна репутация да пузырёк у сердца; Вася просто перестал калибровать. Капитанам, что подгоняли борта со своим грошовым палёным топливом и надеждой проскользнуть в трассу, теперь у горловины разводили руками: занемог Вася, отбыл Вася, будет ли Вася — неведомо. А поскольку другого наладчика на Развязке не водилось — Вася об этом годами любовно заботился, отваживая всякого, кто пробовал пристроиться к ремеслу, — то к пятнице у заливных горловин скопилось то, чего Развязка не видывала отродясь.

Очередь.

Дешёвой смеси на станции было хоть залейся, качал её Поликарп, и шла она за гроши; да только залить грош в бак и улететь теперь не получалось — без Васиной капли досмотр нюхал плазму, кривился «контрафакт» и глушил двигатели на въезде. Фирменное топливо тоже имелось — у гостя, в белом корабле, по фирменной цене, втрое; и капитаны, у кого дешёвое было, а проскочить с ним стало нельзя, а на дорогое денег не водилось, висели у причалов Развязки и закипали медленно, как закипает большой холодный котёл, под который только-только поддали огня.

Тут Вася и вышел к народу.

Речи он не готовил — речи готовил Поликарп; Вася говорил, что думал, и в этом была вся сила. Он влез на пустую бочку из-под теплоносителя посреди причальной палубы, в гуще самой злой очереди, обвёл собравшихся взглядом — небритых, невыспавшихся, застрявших, — и заговорил.

— Мужики! Вы на меня зла не держите, я не занемог. Я честно скажу: меня прижали. Приехал тут один, в белом, и сулит сертификацию. А сертификация, мужики, это вот что: дешёвого больше не будет. Цены выровняют. По-честному, говорит, по-справедливому. А по-честному, мужики, оно завсегда выходит втрое. Вы сюда чего летаете? Затем летаете, что дёшево. Что у Поликарпа смесь — грош, у Лазаря пиво — грош, ночлег — грош, и девки по-божески. А выровняют всё под фирменное — и потянетесь вы не к нам, а мимо нас, потому как мимо будет ровно та же цена, только без нашего гостеприимства. И ляжет станция. И Поликарп ляжет, и док, и Лазарь, и я с вами рядышком. Думаете, вас спасать прилетели? Вас прилетели обилетить. По тройному тарифу. С вашего же бака.

Очередь слушала. Темнела она по-разному, и в этом-то было самое любопытное.

Передний, тощий перегонщик в латаном термокомбинезоне, по фамилии не то Гулько, не то Гудько, темнел с готовностью, с удовольствием даже, — ему, видать, давно хотелось на кого-нибудь осерчать, и Корпорация подвернулась кстати. Он первый и крикнул из гущи:

— А ведь верно говорит! Дерут с нас и приговаривают, что для нашего же блага!

За ним загомонили прочие — не вникая в существо, а на той общей волне, на какой толпа подхватывает любого, кто сказал складно и про деньги. Кто-то поминал отца, возившего руду ещё по старым тарифам; кто-то — страховку, которой сроду не видал; рослая рыжая баба-перегонщица с «Чайки», единственная женщина в очереди, перекрыла зычным голосом всех разом:

— Да гори оно! Я с этого камня двадцать ходок сделала и ещё сделаю, и пущай твой беляк подавится своим сертификатом!

И только один не темнел.

Стоял он сбоку, у крайней горловины, — немолодой, сухой, в опрятном, не по станции чистом комбинезоне, с лычками вольного капитана дальнего хода, какие на Развязке появлялись нечасто. Васю он слушал спокойно, чуть склонив голову набок, как слушают не оратора, а торговца на базаре, прикидывая, на сколько тот завышает. И когда волна чуть схлынула, проговорил негромко, но в наставшей щербинке тишины его расслышали все:

— Складно поёшь, наладчик. Только поёшь ты не за нас. Ты за свой пузырёк поёшь. Сертификация тебя по миру пустит — вот ты и завёлся. А нам-то с фирменной гарантией, может, оно и спокойнее долетать, чем с тремя каплями неизвестно чего.

Палуба притихла нехорошо — так тихнет, когда вслух называют то, что все смутно чуяли, да помалкивали. Вася на бочке в лице не сменился, но внутри у него ёкнуло: раскусил, грамотная душа. И ответил он не капитану, а толпе — потому что с толпой спорить легче, чем с тем, кто прав.

— А я и не спорю, мужики, что за свой пузырёк! — Вася развёл руками широко, обезоруживающе, оборачивая чужую правду в свою монету. — Кто за свой кусок не стоит, тот и за ваш не встанет. Я хоть честно: мой пузырёк да ваш грош — они в одной упряжке. А он, — Вася кивнул на сухого, не глянув, — он один долетит, по гарантии, первым классом. Ему-то что. У него и денег на фирменное достанет. А у тебя, Гулько? А у тебя, Степановна?

Толпа качнулась обратно к Васе — ей всегда теплее с тем, кто зачисляет её в свои, чем с тем, кто говорит правду. Сухой капитан усмехнулся углом рта, ничего не прибавил, повернулся и пошёл прочь — не в очередь, а в сторону белого корабля. И эту его неприбавленную усмешку Вася унёс с собой и потом долго не мог забыть, потому что означала она одно: вижу тебя насквозь и спорить с шулером на базаре не намерен.

А во лжи его так никто и не уличил — потому что лжи не было. Сертификация и впрямь придушила бы дешевизну; дешевизна и впрямь была единственной жилой, на которой держалась станция; и капитаны и впрямь тащились на Развязку не за гостеприимством, а за грошом. Вася выкладывал чистую, ничем не разбавленную правду — выкладывал затем одним, чтобы спасти свой пузырёк. Толпу он поднимал не за её корысть, а за свою; корысти же по случайности совпали, оттого и звучало так убедительно, как умеет звучать лишь тот, кто врёт правдой.

— А делать-то чего?! — крикнули из задних рядов.

— А ничего не делать! — Вася развёл руками с бочки. — Стоять. Просто стоять и не заправляться у белого по тройной. День простоите, два простоите — а в субботу, как подпишет он свою бумагу, пущай он её сам себе в бак и заливает. Поглядим, красиво ли выйдет.

Очередь стояла, к белому не шла, и в общем гуле Васе слышалась музыка — музыка несостоявшейся субботы. Одна заноза сидела в нём, одна на всю палубу, — та сухая, ушедшая к белому кораблю усмешка; но вокруг гудела сотня глоток, а сотня перевешивала одного.

А поодаль, привалясь к переборке, стоял Лазарь и смотрел на оратора с тоской человека, который один на всей станции знал, чем кончаются речи с бочки. Кончаются они тем, что оратор с бочки слезает и идёт спать, а толпа остаётся, и толпе уже мало стоять. Толпе уже подавай, чтобы белый корабль не просто сел в лужу, а сел в неё громко, на весь свет, с дымом и треском.

Вася же, слезая с бочки в наилучшем расположении духа, об этом ещё не догадывался. Но шёл к этому прямиком.