Хроника "Белый клевер"

— Не могу, — ответила Инна. — Мне завтра на работу.

— Работа не волк, — буркнул дедушка.

— Волк, волк, — отозвалась его жена. — Еще какой. Вон, Инна вон какая худая. Совсем тебя там замотали.

— Я не худая. Я в норме.

— В норме она, — проворчала баба Галя, подкладывая ей еще картошки. — Ешь давай.

Инна ела. И думала о том, что через три года дедушка впервые попадет в больницу. Через пять — ляжет окончательно. А через семь — она будет стоять у его могилы и не сможет выдавить ни слова.

Она смотрела на его руки, лежащие на столе. Крупные, темные, в трещинах. Руки, которые никогда не били, никогда не брали чужого, никогда не отпускали своих.

— Дедуш, — сказала Инна. — А научи меня паять.

Он поднял бровь.

— Паять? Зачем тебе?

— Чтоб уметь. Чтоб помнить.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом кивнул.

— Завтра. На закате. Паяльник в сарае, надо только жало почистить.

— Хорошо.

Она знала, что завтра ее здесь уже не будет. Что время вытолкнет ее обратно, в 2026-й. Что она не успеет научиться паять.

Но она успела спросить. А дедушка успел согласиться. Инна очнулась в темноте.

2026 год. Ночь. За окном редкие машины. На тумбочке — ошейник Грины, фотография Кармен. Она села на кровати и посмотрела на свои руки. Под ногтями — земля. Черная, влажная, с вкраплениями мелкого песка. Она забилась в кутикулы, засохла в складках ладоней. Инна поднесла пальцы к лицу и вдохнула. Пахло дедушкой. Пахло домом. Пахло временем, которое она успела у него украсть.

Она заплакала. Впервые за много лет — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Слезы падали на руки, смывали землю, оставляли светлые дорожки.

— Я вернусь, — шептала она. — Я еще вернусь.

В кармане ее куртки, брошенной на стуле, лежал клочок бумаги. Инна не помнила, как он там оказался. Она развернула его. Неровный почерк, синие чернила, выцветшие от времени.

«Инна. Перцы поливай раз в три дня. Не чаще».

И ниже, мельче, почти неразборчиво:

«Я всегда знал, что ты придешь. Спасибо, что сказала».

Она прижала бумажку к губам.

За окном светало. В саду под окном, на клумбе, которую она не сажала, проклюнулся первый росток. Инна не знала, выживет ли он. Но она точно знала: она будет поливать его раз в три дня. Не чаще. Так дедушка научил.

Глава 4. Бабушка. Пирожки с четверга

Бабушка никогда не сидела без дела. Инна думала об этом, лежа в темноте, сжимая в руке дедушкину записку. Бабушка вязала, когда смотрела телевизор. Шептала молитвы, когда чистила картошку. Даже в очереди в поликлинике она не просто стояла — она перебирала в уме рецепты, раскладывала продукты по полкам холодильника, планировала, что сварит на ужин в следующую среду. Бабушка не умела отдыхать. Она говорила: «Успею належаться в гробу».

Инна ненавидела эту фразу. Потом, когда бабушки не стало, ненавидела еще сильнее. Потому что бабушка оказалась права — належаться она успела. А вот научиться просто сидеть, смотреть в окно, пить чай без повода — не успела никогда.

Инсульт случился накануне Пасхи. Это бабушкин любимый праздник — День когда Иисус Христос Воскрес.

В то утро бабушка собралась в храм. Ставить свечку за здравие. Инна помнила этот день: она сама приехала навестить бабушку, которая собиралась быстро, волновалась, уронила платок, подняла, сунула в сумку просфору.

— Может, завтра съездишь? — спросила Инна. — Дождь собирается.

— Дождь не дождь, а молиться надо, — ответила бабушка.

Она ушла. А через час позвонили из храма.

Инна примчалась на такси. Бабушка лежала на скамейке в притворе, бледная, с перекошенным ртом, и смотрела куда-то вверх — то ли на купол, то ли сквозь него. Рядом суетилась женщина в синем халате, скорая еще не приехала.

— Бабуль, — сказала Инна, хватая ее за руку. — Бабуль, ты меня слышишь?

Бабушка моргнула. Она пыталась что-то сказать, но губы слушались плохо. Инна наклонилась ухом к самому рту.

— Про… про-сфо-ра… — выдохнула бабушка. — В сумке… не забудь… просфора…

Инна заплакала. Бабушка лежала на холодной скамейке, у нее отнялась половина тела, а она переживала о кусочке хлеба в сумке. Она прожила еще три года после того инсульта. Но это была не та бабушка. Та бабушка осталась там, в притворе, на скамейке, с просфорой в сумке. Инна хотела вернуть ту бабушку.

Пятый прыжок вытолкнул Инну на крыльцо бабушкиного дома.

Сирень еще не цвела, но уже набухли тугие почки. Небо было серым, низким, пахло дождем. Где-то далеко погромыхивало.

Инна стояла в куртке, которую носила уже давно — дешевый пуховик, на левом рукаве пятно от кофе. Она снова была молодой. Снова могла бежать, не задыхаясь, и таскать тяжелые сумки, и не считать таблетки в аптечке.

В доме горел свет. Инна подошла к окну и заглянула. Бабушка стояла у плиты. Живая, здоровая, прямая. Месила тесто — локти в муке, на носу капелька пота. Перед ней на табуретке лежал раскрытый молитвослов, но бабушка в него не смотрела, она смотрела в окно, на небо.

— Гроза будет, — сказала она вслух. — Надо быстрей.

Инна вошла без стука. Бабушка обернулась. Увидела внучку, стоящую на пороге, и не удивилась. Бабушка вообще никогда не удивлялась Инниным внезапным приездам. Она только вытирала руки о фартук и говорила: «Мой руки, сейчас есть будем».

— Бабуль, — сказала Инна. — Я приехала.

— Вижу. — Бабушка снова повернулась к тесту. — Голодная?

— Нет.

— Врешь. Вон глаза какие. Голодная.

Инна подошла к плите. Запах дрожжей, ванили, теплого масла. Бабушкины руки месят, складывают, мнут — быстрые, ловкие, в золотых кольцах муки.

— Ты в храм собираешься? — спросила Инна.

— Да, — ответила бабушка. — Надо свечку поставить.

— Дождь будет.

— Ну и что. Не сахарная, не растаю.

— Я схожу, — сказала Инна. — Ты дома оставайся.

Бабушка подняла голову. Посмотрела на Инну внимательно, прищурившись.

— Чего это ты?

— Ничего. Просто схожу.

Инна знала. Она знала, что через час бабушка наденет пальто, возьмет сумку, перешагнет порог и упадет на крыльце храма с разрывом сосуда в голове. Она знала, что «скорая» будет ехать сорок минут, потому что субботник, перекрыли улицу. Она знала, что просфора так и останется лежать в сумке, неразломленная, несьеденная.

— Бабуль, — сказала Инна. — Научи меня пирожки печь.

Бабушка замерла.

— Чего?

— Пирожки. Твои. С капустой. Я не умею, а надо.

— Сейчас? — Бабушка посмотрела на часы. — Так мне ж в храм…

— Успеешь. — Инна сняла куртку, повесила на крючок. — Я быстро учусь.

Бабушка смотрела на нее долго. Потом вздохнула.

— Руки мой.

Инна мыла руки под ледяной водой, глядя в мутное зеркальце над раковиной. Из кухни доносилось бабушкино ворчание:

— Тесто вчерашнее, подошло уже, надо сегодня новое ставить, а ты тут с пирожками… И капуста кончается, всего пол кочана осталось… Ну ладно, на маленькие хватит…

Инна вытерла руки и вернулась на кухню.

— Садись, — бабушка подвинула ей табуретку. — Смотри.

Она отщипнула кусочек теста, обваляла в муке, расплющила в лепешку.

— Края должны быть тоньше, середина толще. Тогда начинка не вытечет. Поняла?

— Поняла. – ответила Инна.

— Покажи. – попросила бабушка.

Инна взяла тесто. Оно было теплое, живое, дышащее. Пальцы утонули в мягкой упругой массе.

— Толстые края, — сказала бабушка. — Ты что делаешь?

— Учусь. – ответила Инна.

— Плохо учишься. Давай сюда. – попросила бабушка.

Бабушка перехватила ее руки, поправила, сжала пальцы вокруг скалки.

— Вот так. Не дави, катай. Тесто любит ласку.

Инна катала. Тесто послушно расползалось под скалкой, липло к пальцам, рвалось по краям.

— Ничего, — сказала бабушка. — Первый блин комом. Второй тоже. А третий — уже пирожок.

Инна улыбнулась.

— Бабуль, — сказала Инна. — А ты жалеешь о чем-нибудь?

Бабушка долго молчала. Тесто ходило под ее пальцами, вздыхало, пузырилось.

— Жалею, — сказала она наконец. — Что мало радовалась. Все боялась: вдруг завтра война, вдруг голод, вдруг болезнь. А оно вон как вышло — войны не было, голода не было, а жизнь прошла.

— Она не прошла. Она есть.

— Есть, — согласилась бабушка. — Пока ты здесь, есть.

Она взяла Иннину ладонь и положила на тесто.

— Чувствуешь? Живое. Дышит. Вот что важно, Инна. Не свечки, не молитвы. А чтобы было кому тесто передать.

Инна прикусила губу.

— Я запомню.

— Запомни, — кивнула бабушка. — А теперь начинку клади. Не жалей, капуста нынче дешевая.

Они лепили пирожки. Тридцать штук. Сорок. Пятьдесят. Бабушка смазывала их яйцом, отправляла в духовку. Инна мыла посуду и смотрела в окно. Дождь так и не пошел. Тучи разошлись к полудню, выглянуло солнце. Бабушка взглянула на часы.

— Ой, — сказала она. — Полдень уже. В храм-то я опоздала.

— Завтра сходишь, — сказала Инна.

— Завтра пятница. По пятницам я борщ варю.

— В субботу.

— В субботу поминки у соседки.

— В воскресенье.

Бабушка посмотрела на Инну. Долго, внимательно, как тогда, на крыльце, когда Инна приехала прощаться в первый раз.

— Ладно, — сказала бабушка. — В воскресенье схожу.

Она сняла фартук, повесила на крючок. Села на табуретку, выдохнула.

— Устала я что-то. Ноги гудят.

— Ты приляг, — сказала Инна.

— Некогда лежать. Вон пирожки стынут.

— Я уберу.

Бабушка посмотрела на нее. И вдруг улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появлялась, когда Инна в детстве приносила ей одуванчики.

— Хорошая ты у меня, — сказала бабушка. — Добрая.

Инна обняла ее. Она обнимала бабушку, чувствуя под руками тепло старого тела, запах муки и ванили, и думала: вот оно. Вот как надо было. Не говорить: «Не ходи туда». Не запрещать. Не предупреждать. Надо было просто остаться. Стать причиной, по которой бабушка останется дома. Не долгом, не обязанностью, не страхом. А пирожками, которые надо долепить. Тестом, которое надо передать. Внучкой, которая не умеет готовить и которую надо научить. Инна разжала объятия.

— Бабуль, — сказала она. — Я поеду скоро.

— Куда?

— Домой. Работа.

— Работа не волк, — машинально ответила бабушка. И добавила: — Приезжай еще. Я тебя научу борщ варить. Твой-то, небось, одна вода.

— Одна вода, — согласилась Инна.

— То-то же. Приезжай.

— Приеду.

Она надела куртку, застегнула молнию. В кармане лежал ошейник Грины — верный, теплый, тяжелый. У порога она обернулась. Бабушка сидела за столом, перебирала молитвослов. Пальцы скользили по страницам, губы шевелились беззвучно.

— Бабуль, — сказала Инна.

— М?

— Просфору завтра купишь. Сегодня уже поздно.

Бабушка подняла голову.

— Какую просфору?

— За здравие.

— А, — бабушка кивнула. — Куплю.

Инна шагнула за порог. Время сомкнулось за спиной. Она очнулась в 2024 году. На кухонном столе стояла тарелка с пирожками. Теплыми, румяными, с хрустящей корочкой. Инна не помнила, как пекла их. Может, не пекла вовсе. Она взяла один, откусила. Капуста, лук, чуть-чуть сахара. Бабушкин рецепт, который она так и не записала.

Инна жевала и смотрела в окно. За окном был четверг. Обычный четверг, без дат и названий. Дождь моросил по стеклу, стекал тонкими струйками вниз. Она достала телефон, набрала номер.

— Бабуль, — сказала она в трубку. — Ты как?

— Нормально, — ответил голос. — Борщ варю. А ты?

— Я пирожки пекла.

— С чем?

— С капустой.

— Края тонкие сделала?

— Тонкие.

— Молодец. — Пауза. — Приедешь?

Инна зажмурилась.

— Приеду. В воскресенье.

— В воскресенье я в храм собиралась.

— А в понедельник?

— В понедельник можно и в понедельник. — Бабушка помолчала. — Приезжай. Я тебя борщом накормлю.

— Хорошо.

Инна положила трубку. На столе остывали пирожки. За окном шел дождь. В кармане куртки лежал ошейник Грины, дедушкина записка и маленькая засохшая просфора, которую Инна нашла утром в своей сумке.

Она не знала, из какого она времени. Из того, где бабушка упала на крыльце храма, или из этого, где бабушка варит борщ и ждет ее в гости. Она знала только одно. Время — круг. И если идти по нему достаточно долго, можно выйти к точке, где бабушка жива, дедушка поправляется после болезни, а на столе всегда есть теплые пирожки.

Инна взяла второй пирожок. Капуста была чуть сладковатой. Совсем как в детстве.

Глава 5. Гарфилд и Барсик. Эпоха котов

Они не должны были любить друг друга.

Гарфилд появился после Барсика — рыжий, худой, с мордой философа и полным отсутствием совести. Его принес мой муж. Гарфилд вошел в дом, как хозяин: обошел все углы, потерся о каждый косяк, опрокинул герань и улегся на единственном солнечном пятне на полу.

— Нахал, — сказал муж.

Гарфилд прищурился и замурчал.

Барсик появился на полгода раньше. Его взяли из семьи мастера маникюра. Он был серо-белого окраса с зелеными глазами. Шерсть была блестящей. Он был красивым серо-белым котом с белыми носочками и тихим, деликатным характером.

Гарфилд обожал Барсика. Это было смешно. Барсик — наглый, самодовольный, занятой исключительно собой и едой. Гарфилд — скромный, вежливый, готовый уступить лежанку, миску, солнечное пятно. Барсик откровенно пользовался этим: ел первым, спал на лучшем месте, получал двойную порцию ласки.

А Гарфилд просто сидел рядом и смотрел на него с обожанием.

Инна думала: это однолюбие. Неразделенная любовь. Барсик выбрал себе бога и поклонялся ему, не требуя ответа.

Но однажды ночью она проснулась от странного звука. Гарфилд вылизывал Барсика. Тщательно, старательно, водил языком по серой шерсти, прижимал лапой, прихватывал зубами холку. Барсик зажмурился и мурчал так громко, что вибрировала подушка.

Инна затаила дыхание. Гарфилд почувствовал взгляд, поднял голову, посмотрел на Инну в упор. В его зеленых глазах не было смущения. Только вызов: «Да, я его люблю. И что ты сделаешь?»

Инна ничего не сделала. Она просто лежала и смотрела, как два кота спят на одной подушке, переплетя хвосты. Они ушли почти одновременно.

Сначала Гарфилд. Почки, отказ внутренних органов. Инна пришла попрощаться. Гарфилд лежал на ковре. Он смотрел в стену и не реагировал на голоса.

— Гарфи, — позвала Инна.

Уши дрогнули. Он повернул голову — медленно, тяжело. Посмотрел на Инну. И вдруг замурчал. Так громко, как в детстве. Когда она приносила ему сметану. Когда чесала за ухом. Когда он лежал у нее на коленях и слушал, как стучит ее сердце. Инна заплакала. Гарфилд умер к вечеру.

Барсик пережил его на пол года. Он не болел. Ветеринар разводил руками: анализы хорошие, сердце крепкое, возраст не критичный. Просто кот перестал есть и много спал. Миска стояла нетронутой день, два, три. Барсик лежал на подушке Инны, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку.

— Он тоскует, — сказал муж. — Коты тоже тоскуют.

Инна пыталась кормить его с рук. Барсик вежливо брал кусочек, жевал, глотал. И отворачивался.

На двадцатый день он не встал с подушки. Инна держала его на руках, гладила серую шерсть, слушала тихое, угасающее дыхание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.