Милая
Ирина Оганова
Ирина Оганова – писатель, автор бестселлеров «Иллюзия счастья и любви», «Мы никогда не знаем», «Часы без циферблата, или Полный энцефарект» и других книг.
Творческое переосмысление дебютной новеллы «Милая».
Оказавшись на вершине успеха, герои верят, что удача не отвернётся от них. Но когда в игру вступает любовь, им приходится совершить мучительный выбор и выяснить, на что они готовы ради истинных чувств. Смогут ли герои устоять перед их силой или решатся пойти наперекор судьбе?
Ирина Оганова
Милая
© ООО Издательство "Питер", 2024
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
Милая
Валька рос счастливым и улыбчивым. Одно его огорчало – прочерк в графе «отец». Это казалось ему величайшей несправедливостью. Но мать упорно твердила: отец – подводник, так бывает… Позднее всё понял: никакой он не подводник, а просто козёл.
Алевтина, женщина простая, маленькая и пышная, воспитывала сына в строгости. Знала: один он у неё, опора в старости. Валя был вполне послушным, спортом увлекался. Учился неплохо, но и способностей особых не наблюдалось, хоть и смышлёный.
Совсем не похож на мать: высокий, статный, пальцы длинные, как у пианиста, кудри русые. Видно, в породу отца пошёл. Поговаривали, был он командировочным. Диву давались: что нашёл красивый мужик в конопатой почтальонше? Покраше девки имелись!
Жили они в Свердловской области. Вале было тесно в маленьком провинциальном городке, даже Свердловск казался центром вселенной. Из «современных» построек – убогие, ободранные временем хрущёвки с протухшими от грибка лестницами и между ними покосившиеся деревянные домики с кривыми изгородями, в одном из которых Валя с мамой и обитали. Из развлечений – клуб, где показывали кино, которое привозили из центра, и по выходным устраивали танцульки. Стадион. Летом там играли в футбол, зимой заливали каток. Несколько спортивных секций, школа и детский садик. Один универсам, торговые лавки, одна галантерея и пивной ларёк в самом центре. Столовка, где вечно подавали слипшиеся макароны и в большой кастрюле в кипятке плавали жирные сосиски, на подносе сухие котлеты с соусом странного ржавого цвета. Маленькая площадь у административного здания с незатейливой клумбой и белоснежным бюстом В.И. Ленина. По весне Ленина год за годом с усердием покрывали белилами, отчего он изрядно терял узнаваемость. А вокруг на много вёрст убогие деревеньки и уральские леса дремучие, кишащие летом злющим комарьём. До Свердловска на машине два часа, на автобусе гораздо дольше, и ходят редко, не наездишься.
Мечтал Валентин о Питере, в Москву ехать боялся: большая, раздавит. Мать настояла: сначала армия, потом выбирать, куда ехать и чем заняться. Главное – мужиком стать. Валентин материнской воле не сопротивлялся, армия так армия. Правда, не хотелось ему мать одну оставлять. Бывало, задерживается она с работы – не ждёт, пока придёт, сам картошки начистит, салат настругает, стол накроет. Полы мыл с усердием, своё постирает и развесит во дворе. Участок небольшой, но ухода требует. Картошку сажать помогал, и дом подлатать надо, совсем ветхий.
Провожали новобранцев всем городком. Одноногий сосед с баяном на костылях приковылял, датый слегка. Ему придавило ногу на стройке, и с тех пор промышлял своей игрой на баяне, кто сколько даст. Его из жалости и на свадьбы приглашали и на поминки, хоть и не особый мастак был в своём деле. А вот выпить крепко любил, особенно когда жена ушла, топил своё горе в беленькой. Алевтина смотрит по сторонам, огорчается, у каждого парня невеста на шее висит, только её Валечка один, так и не нашёл себе девушку. Кто же ему кроме матери письмецо напишет, да и легче, когда зазноба дома ждёт, время летит быстрее. В автобус ребятки садились, расплакалась.
– Ты что мать! Вернусь я в цельности и сохранности!
А у самого глаза на мокром месте, как у девчонки. С трудом собрался, только носом шмыгал и сопел, как бычок молодой.
Служилось на редкость легко. Офицеры любили его за выполнение устава и весёлый нрав, старшие пацаны не задирали: крепкий парень, держался с достоинством. Там Валя мужиком и стал – в полном понимании этого слова. Девок любил страстно, но боялся. В кино сходит, погуляет, натискается, а как до главного – бежать сломя голову. Думал, вдруг осечка какая, позору не оберёшься.
Ольга, медсестра медсанчасти, была другая – пылкая, жаркая, взрослая.
Солдатики смеялись по-доброму:
– Кто-то остался, кто Ольгу не пробовал?!
Медсестра она была хорошая, опытная, но в остальном – слабая, не могла свой неуёмный темперамент сдерживать, видно, всё от некрасивости: не хотела ни одного шанса упускать. А на Вальке сердце дрогнуло, полюбила она его всей душой, хоть и в сыновья годился.
Судьба у Ольги непростая вышла. Любила она, как медицинского спирта вмажет, о былой своей жизни рассказывать первому встречному. Выскочила замуж рано, вроде по любви неземной. Муж пил. Думала, перевоспитает. Не получилось, бить начал. Дикий, неуправляемый, как напьётся. Сын у них родился недоношенный, больной совсем. Врачи сами предложили оставить, такие не живут долго, порченный, одним словом. Тяжело ей было от сына отказаться, а видеть его ещё тяжелей. Да и муж сказал, что ему такое чудо не надо, позор один. Мать уговаривала, нельзя ребёночка бросать, грех большой. Ни в чём дитя не виноватое. Сколько Бог даст, столько и проживёт. Не послушалась Ольга, долго слёзы лила, на детей смотреть не решалась. Душа переворачивалась. Потом мужа Бог прибрал. Напился в очередной раз лютой зимой и свалился, не добравшись до дому. Ночь стояла, никто мимо не проходил. Рано в таких местах люд спать ложится. Так и околел на морозе, точно собака бездомная. По нему Ольга слёзы не лила. Приняла как освобождение от всех своих бед. Только попивать начала. Сначала с подружками, а потом и в одиночку могла. Человеческий вид не теряла, иногда по месяцу ни капли. Выпьет крепко, на следующий день мужа своего вспоминает, и тяга к алкоголю вмиг пропадает. Второй муж не лучше оказался. Изменник. Направо-налево ходил, мимо ни одной юбки пройти не мог. Сам ушёл к другой. Ревность Ольгу не душила, знала, и эту бросит. Порода такая, скотская. Одна осталась – устроилась в воинскую часть. Внимания со стороны солдатиков хоть отбавляй, кто ж устоит. И понеслось.
Валя поначалу боялся её люто, вскоре привык и к ласкам, и к словам нежным, порой симпатичной казалась – видно, от любви своей расцветала. Он знал: рано или поздно встретит свою настоящую любовь, правда, много требований у него было: красивая, неглупая, и чтобы из благородной семьи, и отец был, и гордиться ею мог.
Считал, что все, кто без отца воспитываются, вроде как недоделанные, ущербные. Обидно становилось, когда обзывали его нагулянным или того хлеще. Дети в их городке с малолетства матом изъяснялись. Никто на это внимания не обращал, даже женщины этим грешили и ничуть не стеснялись крепкого словца. Но тогда совсем мальцом был и за себя постоять не умел. Постарше стал, никто из мальчишек не решался эту тему трогать. Сразу в морду давал. А бил он крепко. Мать не ругала. Покачает головой, прикусит губу и промолчит. По таким вещам в школу не ходила, узнавать, кто прав, кто виноват. Однажды не выдержала и сказала – нет твоей вины Валя, на мне она лежит. Только ничуть не жалею. Верни время назад, так же бы поступила.
В армии Валентин друга нашёл близкого и надёжного. Семён, щуплый очкарик из ленинградской интеллигентной семьи, покорил сердце Валентина. В нём было то, чего так не хватало ему и к чему он неосознанно стремился. Они стали необходимы друг другу.
Валя как коршун защищал друга-ботаника от нападок дерзких дембелей, хотя тот и сам мог договориться с самим чёртом.
Семён попал в армию по твёрдому убеждению отца, уважаемого профессора, доктора исторических наук. Сёмка любил жизнь красивую. А на достойную жизнь нужны были бабки, и он знал, как их заработать, – фарцевал, да и валютой не брезговал.
Отец не понимал, за что такое наказание? Но сильно не ругал, в шутку называл «позором семьи» и регулярно отмазывал в милиции – связи имелись. Верил, что однажды блажь пройдёт и станет Семён человеком. Нет-нет да и вспомнит, что сам не подарком был. Лет в двенадцать подговорил одноклассников хлопушки в школу на урок математики принести и одновременно хлопнуть. Математичку никто не любил, несправедливая, но зачинщиком являлся именно он. Учительша чуть в обморок не упала, долго в себя прийти не могла. А его после разбирательства хотели из школы отчислить за хулиганское поведение. Директриса была уверена, что без его участия никто бы не решился на такой гнусный поступок. Благо тогда отец помог, как и он, вечно горой за своего Сёмку.
Валентин слушал байки друга, затаив дыхание: и про девочек, на которых Сёма денег не жалел, заваливал подарками, и про застолья с икрой и шампанским. Сам Валя такого и в глаза не видел.
Да и в армии Сёма не терялся, всегда находил возможность свалить до утра, приплатив дежурному офицеру, или купить увольнительную у командира роты за деньги или продукты с сигаретами. А деньги у него всегда водились, друзья грели. Вот что умел Семён, так это заводить друзей. Порой к самому неприступному дорогу правильную найдёт, словом или делом. Никогда не крысятничал и делился тем, что отец присылал по особому дозволению начальства. Один упёртый нашёлся, борзый. Невзлюбил Семёна за исключительное положение. Так Сёма полгода потратил, окучивая его. Парень сдался, признал его равным и перестал задирать.
Семён дембельнулся первым. Слегка приобнял Валю на прощание и похлопал по плечу:
– Давай, брат, отслужишь – жду! Такие дела закрутим! Видишь, как в стране всё меняется, только успевай.
Валентин понимал, что Сёма – его лотерейный билет, вход в новую жизнь. Все провожали Семёна с грустью, от новобранцев до старожилов. Скрашивал он нелёгкую жизнь солдатиков. Даже Ольга-медсестра повисла у него на шее и ревела белугой. Наверное, потому, что скоро и её Валечка вот так же соберёт свои пожитки и растворится в свободной жизни, подальше от её опеки. А ведь как она только не старалась его к себе приручить. И кормила сытно, и спирта отливала вдоволь, и утехам придавалась со всей страстью, на которую была способна её израненная душа.
Домой Валя вернулся другим.
Алевтина поняла: перечить сыну не с руки, всё равно уедет. Угрюмый стал, что-то всё решает, в голове крутит. Иногда задумается, кличет она его, кличет, а он не реагирует. То ли здесь, то ли нет. Если бы в Свердловск отправился, она бы и слова не сказала. А Ленинград далеко, на автобусе не доедешь. Горе, одним словом. Не знает, как с этим смириться. Какие слова найти, чтобы отговорить.
– А как же я, сынок?!
– Как-как, молча… На ноги встану, к себе перетащу, не сомневайся. И заживём мы с тобой… Всё для тебя сделаю!
Она знала: как сказал, так и сделает, и поутру с дальним родственником укатила в Свердловск на поиски гражданского, ничего не сказав Вале – против будет. Страну уже наводняли модные заграничные шмотки, а может, и не модные вовсе, и шились за углом, но народ брал, устал в отечественном ходить. Алевтина давно откладывала, думала, Вальке на свадьбу, а тут такое дело – сын в Питер едет, снарядить надо, да и проводы устроить достойные, народу-то много, всех звать придётся.
Валя с дружками гулял, портвейн дешёвый пили за встречу, домой пришёл – мать счастливая, а перед ней чудо-стопка вещей невиданных: и джинсы, и костюм спортивный, и футболки заморские…
– Мам, ты что??? – А у самого ком в горле, то ли от счастья, то ли от обиды за мать: всю жизнь вкалывала, себе во всём отказывала, давно на женщину перестала походить от бабской безысходности.
– Ничего, дай срок, у меня как королева ходить будешь! – лепетал Валя от смущения, расчувствовался больно.
«Дело делать надо, а не сопли распускать». Проглотил горький ком в горле, и такая в нём уверенность зародилась, что ни о чём думать больше не может, как только о скорейшем отъезде, точно промедление смерти подобно.
Попрощаться с Валентином многие пришли. Мать даже приревновала чуток. Это же такое личное, сына в дальнюю дорогу проводить. Хотелось с ним наедине остаться. Слова напутственные сказать, расцеловать, к груди прижать. К чему такие проводы – кто на гитаре бренчит, кто бутылку водки по кругу пускает. На мать времени не осталось. А нюни при всех распускать неудобно как-то. Вот и стояла она с глупой улыбкой, скрестив руки на груди, чтобы волнение скрыть. Когда обнял на прощание, не выдержала, уткнулась в него и завыла от боли сердечной. Один-единственный, счастье её ненаглядное.
Долго вслед автобусу махала. Уж не различить его вовсе, а она всё машет и машет и слёзы с лица утирает. Выхватила бутылку водки из рук дружка его близкого, сделала два больших глотка, выдохнула, утёрла рот тыльной стороной ладони и улыбнулась. Что это она за рёв устроила, коли её сын за счастьем едет. Радоваться надо. Всех, кто смог, к себе домой пригласила. Картошки с салом нажарила, банку огурцов солёных открыла, капусты квашеной в миску положила, маслом подсолнечным залила, колбасы докторской нарезала. Провожать – так весело, пусть и нет больше её Валечки за общим столом.
Семён встречал друга лично, приехал на какой-то развалюхе. Правда, Валька аж присвистнул от удовольствия: встретил, да ещё и на колёсах!
Узнать Семёна было сложно. Стиляга да и только. И манеры другие. В армии старался на всех походить, чтобы не отличаться особо. А тут чисто аристократ, и разговор другой, витиеватый, красивый. Обнял по-прежнему тепло и сердечно. По всему было видно – рад безмерно.
– Сём, а жить-то мне где? Ума не приложу… Может, угол какой снять? Мать денег подбросила, а там, может, и работу найду…
– Какой угол, Валёк! Ко мне жить поедешь, я уже и своим сказал. Только ты на них не обращай внимания, пережитки прошлого они у меня, но не вредные – тоже хлебнули по самое не могу по своей еврейской линии.
Валя знал, что Семён – еврей, но что это значит, до конца не понимал.