Маленький принц. Расшифровка. 21 ключ: путь через семь планет
Мотор сломался. С точки зрения лётчика это катастрофа, и она действительно катастрофа — воды восемь дней. С точки зрения каббалы это разбиение сосуда, а значит, появление щели.
И дальше точно по схеме: в щель входит то, что в целый сосуд войти не могло. За годы налёта над пустынями рассказчику не являлся никто. Явилось в первое же утро после поломки.
Суфизм. Факр: нищета как состояние, а не как беда
Суфийский путь размечен стоянками — макамат, — и одна из первых называется факр, нищета. Речь не о бедности как обстоятельстве, а о нищете как внутреннем положении: у человека нет ничего своего, и он это знает не умозрительно.
Рядом стоят два состояния — кабд и баст, сжатие и расширение. Кабд — стеснённость, когда отнято и утешение, и ясность; баст — простор. Традиция настаивает, что кабд не наказание и не ошибка пути, а рабочее состояние, через которое проводят.
Пустыня — бадия — в суфийской литературе не декорация. Туда уходят намеренно, в халву, уединение, именно потому, что там отнято лишнее и человеку нечем себя занять.
Разница в том, что рассказчик не уходил. Его туда уронили. Суфии знают и такой случай: бала, испытание, посланное без согласия испытуемого, — и считают его более надёжным, чем уединение по собственному выбору, потому что из него нельзя выйти, когда надоест.
Веданта. Отрешение, которое не выбирали
Веданта требует от ученика четырёх вещей, прежде чем начинать: различения вечного и преходящего, отрешённости, шести добродетелей и жажды освобождения. Второе — вайрагья, отрешённость, — обычно переводят как бесстрастие, и обычно понимают неверно, как холодность.
Вайрагья означает другое: вещи перестали обещать. Не «я от них отказался», а «они больше не выглядят тем, чем выглядели». Тексты различают вайрагью мягкую, добытую рассуждением, и вайрагью, наступившую сама, когда человека исчерпало.
В пустыне с водой на восемь дней вайрагья наступает без усилий. Карьера, мнение сведущих людей, бридж, гольф, политика и галстуки отваливаются не потому, что от них отреклись, а потому, что здесь они ничего не стоят.
Веданта добавила бы предупреждение. Такая отрешённость держится ровно столько, сколько держится обстановка; привезите этого человека в город, и галстуки вернутся. Поэтому в книге и важно, что происходит дальше: голос требует не размышления, а действия — нарисовать.
Даосизм. Вынужденная остановка
«Дао дэ цзин» возвращается к мысли, что твёрдое ломается, а мягкое держится, и что знающий меру не терпит ущерба. Но главный даосский сюжет здесь другой — остановка.
Деятельный человек не останавливается по доброй воле. Чжуан-цзы шутит над этим постоянно: его персонажи обретают понимание, когда ломается то, на чём они ехали, когда их калечит, когда их не берут на службу. Польза бесполезного — отдельная его тема: кривое дерево не годится на доски и потому доживает до старости.
Сломанный мотор делает лётчика бесполезным в его собственном деле. Он больше не перевозит, не доставляет, не прокладывает маршрут. Он сидит на песке.
Даосское замечание было бы такое: единственное за всю книгу настоящее событие случилось именно тогда, когда рассказчик перестал двигаться. И случилось само — он ничего для этого не сделал. У-вэй, недеяние, здесь наступило принудительно, но наступило.
Герметизм. Нигредо
Алхимическая работа начинается с нигредо, чернения. Вещество разлагают, умерщвляют — mortificatio, — доводят до бесформенной черноты, и только после этого возможно что-то новое. Пропустить эту стадию нельзя: без разложения исходное вещество остаётся собой.
Условия нигредо описаны почти буквально как условия второй главы. Сосуд должен быть закрыт и не вскрываться. Работа идёт в одиночку. Ничего видимого не происходит долго. Работающий не может ни ускорить процесс, ни выйти из него.
Пустыня — атанор, печь. Тысяча миль во все стороны — закрытый сосуд. Восемь дней воды — отмеренное время реакции.
И герметическое правило о том, что в нигредо является фигура: алхимики описывали явления в сосуде, которые они видели и которые считали частью работы, а не бредом от усталости. Являлся царь, ребёнок, птица. Здесь является ребёнок и просит нарисовать барашка.
Юнгианская психология. Самолёт, который перестал летать
Юнг описывал кризис середины жизни как отказ персоны. Персона — не маска в смысле обмана, а рабочая форма, которой человек повёрнут к миру: профессия, роль, компетентность. Она служит, пока служит, и в какой-то момент перестаёт.
Отказ обычно приходит снаружи и выглядит как неудача: болезнь, увольнение, развод, авария. Юнг считал, что внешнее событие здесь — повод, а не причина, и что бессознательное пользуется случаем.
Лётчик — чистая персона. Умелый, одинокий, полезный, сведущий в географии, узнающий Китай и Аризону с первого взгляда. Мотор ломается, и этот человек оказывается ни на что не годен, кроме как сидеть на песке. Юнг сказал бы: тут и появляется фигура, которая всё это время ждала.
Фон Франц, разумеется, скажет иначе, и её замечание бьёт точно. Посмотрите, что делает рассказчик в ситуации, где у него восемь дней воды и сломанный мотор: достаёт бумагу и рисует. Он не чинит. Он откладывает единственное дело, от которого зависит его жизнь, ради разговора с явившимся ребёнком.
Это и есть, по фон Франц, механика puer aeternus: реальная задача конкретна, трудна и скучна, а видение прекрасно и ничего не требует немедленно. Книга подаёт выбор как чудо. Фон Франц подаёт его как диагноз, и отмахнуться от неё не получается — мотор в итоге чинится в последний день, и чинится впритык.
Ступень пути. Падение
Вторая ступень — обрушение. Движение прекращено, навык обесценен, сроки выставлены. В этом состоянии герой впервые за книгу встречает кого-то, с кем можно говорить.
Синтез
Все шесть традиций читают аварию одинаково по существу: встреча стала возможной не вопреки поломке, а благодаря ей. Каббала говорит о трещине в сосуде, суфизм — о факре и кабде, веданта — о вайрагье, наступившей от исчерпания, даосизм — о вынужденной остановке, герметизм — о нигредо, юнгианство — об отказе персоны.
Совпадение здесь настолько плотное, что его стоит оговорить. Это не доказательство правоты традиций и не признак того, что Сент-Экзюпери что-то знал. Это признак того, что все шесть описывают одно наблюдение, доступное любому: человек меняется там, где у него отняли способ не меняться.
Расхождение опять вносит Юнг, и опять через фон Франц. Для пяти традиций откладывание починки — правильный выбор: герой предпочёл существенное срочному. Для фон Франц это первый симптом, а не первая победа. Держите оба прочтения открытыми: в ключе о колодце они столкнутся снова, и там будет видно, чем кончается привычка откладывать починку.
Практика. Восемь дней воды
Возьмите лист и напишите сверху: «Если бы у меня оставалось восемь дней».
Не восемь дней жизни — это упражнение на другое чувство и обычно даёт красивую ложь. Восемь дней до момента, когда нынешний способ жить перестанет работать: кончатся деньги, закроется проект, уйдёт человек, иссякнет терпение.
Теперь два списка. В первый — то, чем вы занимались на этой неделе и что в этих обстоятельствах оказалось бы бессмысленным. Во второй — то, что осталось бы.
Второй список обычно короткий, и это нормально. Посмотрите, сколько времени вы отдали первому.
И последнее, уже не про списки. Отметьте, где в вашей жизни сейчас сломанный мотор — то, что не работает, что вы откладываете чинить и к чему притерпелись. У рассказчика поломка оказалась входом. Но она была и поломкой тоже, и чинить её всё-таки пришлось.
Ключ 3. Ящик, в котором барашек, и астероид в цифрах
Фрагмент
«Тогда, потеряв терпение — мне не терпелось взяться за разборку мотора, — я нацарапал вот что. И бросил:
— Это ящик. Барашек, которого ты хочешь, внутри.
Каково же было моё удивление, когда лицо моего юного судьи просияло:
— Как раз такого я и хотел!»
«Взрослые любят цифры. Когда рассказываешь им о новом друге, они никогда не спросят о главном. Они никогда не скажут: „А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Собирает ли он бабочек?“ Они спрашивают: „Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?“ И только тогда им кажется, что они его узнали».
Коротко о сцене
Три барашка забракованы: первый болен, второй — баран с рогами, третий слишком стар. Рассказчик теряет терпение и чертит ящик с тремя дырками. Ребёнок просиявает: внутри именно тот барашек, которого он хотел. Более того — он сам видит, что барашек уснул.
Дальше, в четвёртой главе, рассказчик объясняет, зачем сообщил читателю номер астероида, с которого прибыл принц. Затем, чтобы поверили. Скажешь про дом из розового кирпича с геранями на окнах и голубями на крыше — не представят; скажешь «дом за сто тысяч франков» — воскликнут: какая красота.
И в конце главы — признание, на которое редко обращают внимание: «Я не умею видеть барашков сквозь стенки ящика. Наверное, я немного похож на взрослых. Должно быть, я постарел».
Каббала. Цимцум: пустота как условие
Исаак Лурия поставил вопрос, с которого начинается его каббала: если Бесконечный заполняет всё, где место для мира? И ответил: цимцум — самосжатие. Бесконечный стянулся, освободив пустоту, халаль, и только в этой пустоте стало возможно творение.
Отсюда вывод, который и делает цимцум интересным: творение начинается не с прибавления, а с убавления. Прежде чем что-то появится, нужно, чтобы чего-то не было.
Три нарисованных барашка — прибавление. Каждый из них определён: у этого болезненный вид, у того рога, третий стар. Определённость и губит: нарисованное есть именно оно и ничто другое, и ребёнок справедливо отказывается.
Ящик — цимцум. Рассказчик убрал барашка и оставил пустоту, и в пустоте поместился тот единственный барашек, которого нельзя нарисовать, потому что он чужой. Заметьте и обратное: ящик не пуст по-настоящему. Он очерчен — три дырки, стенки, размер. Пустота, чтобы работать, должна иметь границу. Безграничная пустота ничего не вмещает.
Суфизм. Химма и мир образов
Ибн Араби вводит понятие алам аль-миталь — мир образов, промежуточный между миром чувственным и миром умопостигаемым. Это не фантазия и не метафора: для него это область со своей плотностью, где умопостигаемое получает форму, а чувственное истончается.
Входят туда усилием, которое называется химма — сосредоточенное намерение сердца. Ибн Араби утверждает прямо, что совершенный человек химмой творит в этом мире формы, и что они там действительно есть, а не кажутся.
Ящик с барашком — ровно такая операция, выполненная ребёнком. Рисунок даёт границу, остальное довершает химма смотрящего. И проверка подлинности по Ибн Араби тут налицо: сотворённое химмой ведёт себя самостоятельно, а не слушается создателя. Ребёнок не объявляет, что барашек спит, — он это обнаруживает, склонившись над листом.
Суфийское различение, важное для всей книги: химма не есть воображение в обычном смысле. Воображение произвольно, химма — нет. Ребёнок отверг три рисунка не из каприза; ни один не был тем. Он знал, что ищет, раньше, чем увидел.
Веданта. Имя, форма и сто тысяч франков
Нама-рупа, имя и форма, — то, чем в веданте очерчена всякая отдельная вещь. Сами по себе имя и форма не зло; это способ, которым единое является многим. Беда начинается, когда нама-рупу принимают за саму вещь.
Четвёртая глава даёт этому идеальный пример, и пример этот денежный. Дом из розового кирпича, с геранями на окнах и голубями на крыше, — это рупа, форма, которую можно увидеть внутренним взором. «Дом за сто тысяч франков» — чистое имя, за которым нет ничего созерцаемого.
Веданта заметила бы, что произошла не потеря информации, а подмена предмета. Сто тысяч франков — сведение о рынке, а не о доме. Взрослые, восклицающие «какая красота», хвалят не дом; они его даже не представили.
То же с астероидом. «B 612» — имя, устроенное так, чтобы исключить всякую форму, и именно поэтому убедительное. А рядом стоит фраза, которую веданта признала бы своей: «Когда хочешь барашка — это и есть доказательство, что ты существуешь». Доказательство бытия здесь не измеримо и не передаваемо. Оно в том, что есть желающий.
Даосизм. Польза того, чего нет
Одиннадцатая глава «Дао дэ цзин» целиком об этом, и вернее о ящике не сказал никто. Тридцать спиц сходятся в одной ступице — польза колеса в том месте, где ничего нет. Лепят сосуд из глины — польза сосуда в его пустоте. Прорубают окна и двери, делая дом, — польза дома в пустом пространстве внутри. Вывод Лао-цзы: наличие даёт выгоду, отсутствие даёт пользу.
Ящик полезен ровно тем, чего в нём нет. Нарисуй рассказчик барашка — был бы рисунок барашка, вещь завершённая и потому мёртвая. Нарисовав стенки, он сделал сосуд.
Двенадцатая глава добавляет вторую половину ключа, и она про цифры: пять цветов ослепляют глаз, пять звуков оглушают ухо, пять вкусов притупляют язык. Изобилие различений не обостряет восприятие, а гасит его.
Взрослые, спрашивающие о возрасте, числе братьев, весе и заработке отца, — люди с притупленным языком. Они собрали пять вкусов и перестали различать.
Герметизм. Сосуд и истинное воображение
Алхимики повторяли: вся работа — в сосуде. Vas bene clausum, хорошо закрытый сосуд, — условие, без которого летучее улетучится и работа пропадёт. Сосуд ничего не добавляет к веществу; он только не даёт ему рассеяться.
Парацельс ввёл различение, которое герметическая традиция держала потом столетиями: imaginatio vera и imaginatio phantastica. Истинное воображение — орган, которым схватывают действительное, но ещё не проявленное. Фантазия — произвольная игра, «воображение безумцев», как он выразился. Снаружи они похожи, различить их можно по тому, подчиняется образ смотрящему или нет.
Ящик — vas. Три дырки — именно то, что отличает сосуд от гроба: сосуд дышит.
И герметическая горечь в конце главы. Рассказчик признаётся, что не умеет видеть барашков сквозь стенки ящика, что он, должно быть, постарел. То есть: он изготовил сосуд, но работать в нём не может. Ремесленник, умеющий сделать печь и не умеющий вести огонь, — фигура, знакомая алхимической литературе.
Юнгианская психология. Активное воображение и удобство ящика
Юнг назвал активным воображением приём, которым пользовался сам и которому учил: не толковать образ, а дать ему развернуться и вступить с ним в отношения, относясь к нему как к собеседнику с собственной волей. Признак того, что приём работает, — образ начинает сопротивляться.
Сцена с барашками показывает это в чистом виде. Три рисунка отвергнуты не рисовальщиком, а заказчиком. Образ имеет мнение, и мнение это не совпадает с мнением автора. Юнг счёл бы это хорошим знаком.
И здесь же — самое резкое возражение фон Франц в этой части. Посмотрите, почему появился ящик. Не из прозрения. Рассказчик потерял терпение: ему не терпелось разбирать мотор. Ящик — отговорка уставшего человека, нацарапанная, чтобы отвязались.
Фон Франц сказала бы, что книга здесь совершает подмену, очень типичную для puer aeternus: уклонение задним числом переименовано в мудрость. Не рисовать конкретного барашка — удобно. Всякий конкретный барашек был бы чем-то одним, несовершенным, подлежащим критике. Ящик не подлежит: в нём любой барашек, то есть никакого.
Отсюда и её прочтение последней фразы главы. «Я не умею видеть барашков сквозь стенки ящика, должно быть, я постарел» — рассказчик произносит это как признание утраты. Фон Франц прочла бы как возвращение к действительности: взрослый человек видит ящик, потому что нарисован ящик.
Ступень пути. Первый дар
Третья ступень — первый обмен. Герой отдаёт не вещь, а форму, в которую другой вкладывает своё. С этого начинается всякая связь в этой книге, и сюда же вернётся ключ о приручении.
Синтез
Шесть традиций говорят об одном устройстве: граница без содержимого работает лучше, чем заполненная форма. Каббала называет это цимцумом, даосизм — пользой отсутствующего, герметизм — сосудом, суфизм — химмой, работающей в очерченном поле, веданта — освобождением вещи от имени, юнгианство — образом, которому дали собственную волю.
Вторая половина ключа, про цифры, добавляет к этому зеркало. Число — тоже форма, но противоположного действия: оно не оставляет места, а занимает его. «Сто тысяч франков» и «B 612» заполняют собой то место, где мог бы появиться дом или планета. Ящик вмещает, число вытесняет.
Расхождение — там же, где и раньше. Пять традиций видят в ящике дар. Фон Франц видит отговорку, ставшую символом задним числом, и напоминает, что ящик нацарапан человеком, которому хотелось поскорее отделаться.
Я не стану говорить, что правы все. Правы они по-разному и об одном и том же жесте: он действительно был отговоркой и действительно оказался даром. Книга дальше покажет цену обоих свойств — барашек, запертый в ящике, через двадцать глав станет главной тревогой принца, и никакой ящик её не снимет.
Практика. Ящик
Выберите человека, которого вы хорошо знаете, и опишите его дважды.
Первое описание — взрослое: возраст, занятие, семейное положение, доход, образование, город. Пять-семь строк, всё измеримое.
Второе описание — по вопросам из четвёртой главы и их продолжениям: какой у него голос; во что он играет; что он собирает; как он молчит; что он делает первым делом, вернувшись домой; от чего у него меняется лицо.
Теперь сравните и ответьте себе на один вопрос: по какому из двух описаний его узнал бы тот, кто с ним не знаком?
И отдельное задание на неделю, оно труднее. Когда в следующий раз вас спросят о чём-то новом в вашей жизни — о работе, о замысле, о человеке, — ответьте без единого числа. Ни цены, ни сроков, ни количества, ни возраста. Посмотрите, что останется, и посмотрите, насколько труднее станет говорить.
Часть вторая. Роза
Главы V–IX. Планета размером с дом, на ней вулканы, баобабы и один цветок. Три ключа этой части — о содержании собственного мира, о печали, которую начинают любить, и о любви, которая не умеет себя выразить и потому разрушается.
Ключ 4. Баобабы
Фрагмент
«Семена невидимы. Они спят в тайне земли, пока какому-нибудь из них не вздумается проснуться.
— Это вопрос дисциплины, — говорил мне потом маленький принц. — Утром, приведя себя в порядок, нужно тщательно привести в порядок планету. Надо заставлять себя регулярно выпалывать баобабы, как только отличишь их от розовых кустов, на которые они очень похожи, пока совсем молоды. Работа очень скучная, но очень лёгкая.
Иногда отложить работу на потом — не беда. Но если дело идёт о баобабах, это всегда катастрофа».
Коротко о сцене
На планете принца есть хорошие травы и дурные травы, а значит, хорошие и дурные семена. Семена не видны: они спят в земле, пока одно из них не проснётся. Проросток выходит робким и безобидным, и в этот момент его легко отличить от других — но только если смотреть.
Баобаб, упущенный вовремя, уже не выводится. Корни пробуравливают планету насквозь. Если планета мала, а баобабов много, они разрывают её.
Отсюда правило: каждое утро, приведя себя в порядок, приводить в порядок планету. Принц называет это дисциплиной и добавляет две вещи, которые стоит удержать вместе: работа очень скучная и работа очень лёгкая.
Рассказчик, обычно избегающий нравоучений, здесь делает исключение и рисует планету ленивца, запустившего три куста.
Каббала. Йецер ѓа-ра полют каждое утро
Иудейская традиция называет дурную склонность йецер ѓа-ра. Это не бес и не внешний враг, а собственное побуждение человека, вложенное в него при создании. Талмуд говорит о нём неожиданную вещь: без него не строили бы домов, не женились и не торговали. Сила, которую нужно полоть, — та же сила, которой живут.
Отсюда и способ обращения. С йецер ѓа-ра не сражаются раз и навсегда и не изгоняют. Его обнаруживают заново каждый день, потому что каждый день он выходит в новой форме. Традиция предупреждает: сегодня он говорит «сделай так», завтра — «сделай иначе», послезавтра представится заповедью.
Главное же в том, когда его узнают. Мидраш сравнивает его с нитью, которая становится канатом; с прохожим, который становится гостем, потом хозяином дома. Опасность не в силе, а в сроке: на каждой стадии он кажется ровно настолько слабым, чтобы с ним можно было не возиться.
Лурианская каббала добавляет к этому смысл самой работы. Тиккун, исправление мира, не событие, а занятие: искры собирают по одной, там, где они упали. Утренняя прополка планеты — тиккун в его домашнем масштабе, и каббала не считает этот масштаб мелким.
Суфизм. Большой джихад и ежедневный отчёт
Суфийская традиция передаёт слова, приписанные Пророку при возвращении с войны: мы вернулись с малого джихада к большому. Малый — война с внешним врагом. Большой — работа с нафс, собственной душой в её жадной части.
У этой работы есть название — муджахада, усилие — и есть ежедневный инструмент, мухасаба, самоотчёт. Суфийские наставники требовали вечером перебирать день: что сделано, из чего сделано, чем двигалось. Аль-Мухасиби, получивший прозвище от этого самого слова, построил на нём целую школу.
Смысл приёма ровно тот, что в пятой главе: распознать, пока мало. Нафс в суфийских текстах описан как существо, которое растёт на незамеченном. Его не одолевают одним усилием; его ловят на ранних движениях, когда они ещё похожи на обычные и безобидные.
И суфийская поправка к слову «скучно». Истикама — прямостояние, верность однообразному — ценится в этой традиции выше однократных прорывов и состояний. Состояния, ахваль, приходят и уходят сами. Стоянки, макамат, берутся повторением. Принц, говорящий «очень скучная, но очень лёгкая», описал истикаму точнее, чем он сам понимает.
Веданта. Васаны: следы, которые прорастают
Веданта объясняет устойчивость характера через самскары и васаны. Самскара — отпечаток, оставленный действием в уме. Васана — созревший пучок таких отпечатков, склонность, которая теперь действует сама и выбирает за человека.
Образ, которым это описывают, — семенной. Отпечаток лежит в уме, как семя в земле: ничего не видно, роста нет, он дожидается условий. Условия приходят — и васана прорастает, причём человеку кажется, что он сейчас решил.
Пятая глава повторяет эту схему до деталей, включая невидимость. «Семена спят в тайне земли, пока какому-нибудь не вздумается проснуться» — почти цитата из описания васан, вплоть до произвольности пробуждения.