Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира

Оппенгеймер не только был неловок и терялся при столкновении с техническими проблемами, но еще и не проявлял никакого интереса к этой стороне научной деятельности.

В частности, он отвечал за производство тонких пленок из бериллия (легкого металла), которые получают в результате длительного и трудоемкого процесса. Эта подготовительная работа – рутинная, но отнюдь не бессмысленная: Резерфорд и его команда доказали существование атомных ядер именно путем бомбардировки α-частицами чрезвычайно тонкого слоя слюды, а затем – золотой фольги. Большинство частиц проходили сквозь эти преграды, не отклоняясь от своей траектории, но некоторые отклонялись под большими углами. Те частицы, что отклонялись под большими углами, на самом деле рассеивались, приближаясь к атомным ядрам, в то время как остальные частицы проходили между ними и окружающими их электронными облаками. Так было доказано то, что вызывает удивление и поныне: материя состоит главным образом из пустоты.

Кропотливая работа такого рода порядком расшатала нервы Роберта. Отбросив обычный цветистый стиль и виртуозные упражнения в эпистолярном жанре, он пишет Фергюсону, который учится в Оксфорде:

«У меня настали тяжелые времена. Работа в лаборатории скучна до ужаса, а я в ней так плох, что, похоже, ничему и научиться не в силах».

Скука – это еще полбеды. К ней добавилось жгучее чувство неполноценности, которую постоянно подпитывали высокий уровень знаний и универсальная подготовка студентов и исследователей Кембриджа: все они, как пишет Роберт, «необычайно одаренные в выдувании стекла и решении дифференциальных уравнений», а их «академические стандарты столь совершенны, что они опустошили бы Гарвард за одну ночь». Похоже, он также страдал от давления (реального или мнимого?), которое исходило от Блэкетта. Тот, разумеется, был наставником строгим и требовательным, не стеснявшимся указывать на недоработки в экспериментальной работе, однако персонифицировал в нем свои неудачи прежде всего сам Роберт.

А ведь как хорошо всё начиналось! По прибытии в Англию Оппенгеймер встретил Фрэнсиса Фергюсона, своего самого старого и самого дорогого друга. Еще до того как Роберт обосновался в Кембридже, они вместе посетили Корнуолл, где любовались его зелеными пейзажами. Тот, кто открыл ему красоты и радости Нью-Мексико, снова был его проводником – по старой Европе, которую Роберт знал лишь по поездкам в Германию к дедушке.

Вот уже два года Фергюсон учился в Оксфорде, извечном сопернике Кембриджа. Роберт всегда восхищался Фрэнсисом, но сейчас ощущал отставание от своего товарища больше, чем когда-либо. И возможно, даже завидовал тому выбору, который сделал Фергюсон, посвятив себя литературе и отказавшись от биологии, своей специализации в Гарварде. Оппенгеймеру всегда нравилось лавировать между наукой и литературой.

Хоть он и усмирил свои писательские амбиции, но не изжил их полностью и по-прежнему жадно поглощал романы, рассказы и стихи.

В то же время другой студент Колледжа Христа в Кембридже разделял увлечение Оппенгеймера, Фергюсона и многих их друзей многопрофильным подходом. Чарльз Перси Сноу (1905–1980) в ту пору готовился к защите кандидатской по физике, а затем стал исследователем в области физической химии – направлении, которое всегда интересовало Оппенгеймера, не забывшего о своем первоначальном увлечении этой наукой. Параллельно с научной работой Сноу стал также известным писателем, автором серии романов об интеллектуалах и ученых, вдохновленной его опытом и знаниями. В 1959 году он прочитал лекцию под названием «Две культуры» (ее текст был вскоре опубликован): в ней Сноу сожалел о нарастающем разрыве между наукой и художественной литературой и горячо призывал к образованию, которое примирило бы эти две взаимодополняющие ветви культуры.

В условиях ограниченной и всё более узкой специализации он считал, что «честному человеку» и хорошему гражданину так же важно знать второй закон термодинамики, как и трагедии Шекспира.

Сноу был близким другом Патрика Блэкетта, научного руководителя Роберта, и при создании одного из персонажей своих романов вдохновлялся его личностью. Нет никаких подтверждений, что Оппенгеймер при этом общался со Сноу, но можно не сомневаться, что он и сам мечтал объединить эти две культуры – науку и литературу. Однако Роберт выбрал первое из этих двух великих направлений познания, что, как мы видели, в ту пору не принесло ему полного удовлетворения, а его друг Фергюсон вращался в авангардных литературных кругах.

В частности, Фергюсон был вхож в Блумсберийский кружок, центром которого были великая писательница Вирджиния Вулф и экономист Джон Мейнард Кейнс. Он также участвовал в ежегодных коллоквиумах в аббатстве Понтиньи в Бургундии, где собиралась французская и британская интеллектуальная элита. Фергюсон общался с писателями и мыслителями, которых Роберт знал только по произведениям, почитал их как полубогов и не надеялся однажды открыть для себя в личном общении.

В целом Фергюсон чувствовал себя как рыба в воде в обществе британской образованной аристократии и крупной буржуазии; свое место в этих кругах он занял удивительно быстро. Он брал Роберта с собой на приемы и званые ужины, но тот, несмотря на всё свое воспитание, хорошие манеры, эрудицию и интеллект, в этот мир явно не вписывался. Оппенгеймеру было нелегко стать своим в высшем нью-йоркском обществе, однако в британских предельно замкнутых кругах, подчиненных строгим и безжалостным к новичкам сводам правил, его трудности возросли в десять раз. В Америке он был немецким евреем, сыном торговца тканями, и белые из англосаксонской протестантской элиты смотрели на него как на «нувориша». В Англии же, вдобавок ко всему этому, он был еще и «янки», без корней и связей. Хотя Фрэнсис Фергюсон и представлял его друзьям из высшего общества, не похоже, чтобы он прилагал особые усилия по интеграции Роберта в эту весьма замкнутую среду. Возможно, это объяснялось неловкостью самого Фергюсона, но, так или иначе, он лишь усиливал смущение, которое испытывал Роберт. Оппенгеймер восхищался Фрэнсисом все больше и больше, но внутри его разъедали зависть и ревность.

У него, конечно, был еще один близкий друг, причем прямо в Кембридже: Фредерик Бернхейм, бывший сосед по общежитию в Гарварде, в том же году приехал в Англию изучать биохимию. К сожалению, и он дистанцировался от Роберта, который, на его взгляд, в дружбе был слишком требователен. К тому же Фредерик собирался жениться. В общем, в первые месяцы в Англии Оппенгеймеру пришлось испытать весьма горькое одиночество. В довершение ко всему он еще и не нашел жилья в кампусе. Пришлось поселиться в городе: квартиру, которую он снял, Оппенгеймер описывал как «жалкую дыру».

Но и это не всё. К социальной изоляции, к комплексу неполноценности в отношении высшего общества и британской науки, которые испытывал несчастный Роберт, добавилась еще одна проблема. Как он уже жаловался ранее в Гарварде, ему отчаянно не хватало женского общества. В то время как друзья, один за другим, знакомили его со своими невестами или рассказывали о том, чьи сердца завоевали, он оставался безнадежным холостяком.

Осознав, скорее всего, по письмам, что их старший сын впал в депрессию, родители осенью приехали к нему в Англию. Визит этот отнюдь не облегчил его состояние – напротив, усугубил. Чета Оппенгеймер приехала в сопровождении Инес Поллак, старой школьной подруги Роберта. Видимо, мать Роберта пригласила ее с явным намерением способствовать близости молодых людей, чтобы исправить эмоциональное состояние своего сына, хотя и считала Инес «до абсурда недостойной» его.

Но какими бы ни были истинные намерения Эллы Оппенгеймер, Роберт и Инес почувствовали себя их заложниками: они были вынуждены разыгрывать эту навязанную им романтическую комедию, ненужную, похоже, обоим. Неловкая попытка близости закончилась полным фиаско, и, когда Роберт и Инес после нее лежали в слезах, Элла принялась барабанить в дверь комнаты, выкрикивая: «Открой мне дверь, Инес! Почему ты меня не впускаешь? Я знаю, что Роберт здесь!» После этой унизительной сцены девушка уехала обратно в Штаты, получив от Роберта прощальный подарок – роман Достоевского «Бесы», что в полной мере соответствовало атмосфере невроза, в которую ее погрузило это путешествие.

Как можно понять, Роберт переживал один из наиболее мрачных периодов жизни. Он попал в изоляцию, растерялся, перестал чувствовать почву под ногами. К этому добавились неудачи в профессии и разочарования в дружбе, ужас провала, осознание того, что он не на высоте собственных амбиций, а также возложенных на него надежд, переутомление, чувство неполноценности, сексуальная фрустрация. Кризис этот оказался менее серьезным, чем можно было бы опасаться, но принял довольно экстравагантные формы, а также выявил неожиданный аспект личности Оппенгеймера, который в такой мере никогда больше проявляться не будет, – то, что можно было бы назвать его темной стороной.

Первые признаки тяжелого психического кризиса проявляются в Кавендишской лаборатории. Роберт все более взвинчен, он лихорадочно курит. Впервые табак он попробовал во время своей последней поездки на каникулы в Нью-Мексико. Он застрял в горах во время конной прогулки, а съестные припасы закончились. Свойство никотина перебивать аппетит тогда выручило, однако привычка курить осталась и быстро превратилась в зависимость на всю жизнь.

Повышенная нервозность в итоге стала проявляться и на работе. Иногда Роберт подолгу стоял перед доской с мелом в руке, словно парализованный, иногда твердил, будучи не в силах остановиться, одни и те же слова и фразы. Иной раз расстройство проявлялось в том, что он ложился на пол и стонал, раскачиваясь из стороны в сторону, – в таком виде его однажды обнаружил старый товарищ по Гарварду Джеффрис Уаймен. Резерфорд, который часто встречался с Оппенгеймером в лаборатории и иногда поручал ему подготовительные работы к своим экспериментам, встревожился, когда Роберт однажды на его глазах упал в обморок. Поведение молодого американца становилось все более странным и вызывало беспокойство. Один эпизод, записанный Фергюсоном со слов Оппенгеймера, до сих пор поражает. Поскольку Фергюсон был единственным свидетелем, можно задаться вопросом, не преувеличил ли сам Оппенгеймер, не имеем ли мы дело с экстраполяцией, а то и с откровенной выдумкой или с галлюцинацией с его стороны. Также можно предположить, что и Фергюсон в свою очередь исказил или изменил слова Оппенгеймера, потому что в его пересказе факты выглядят по меньшей мере невероятно, чтобы не сказать «сюрреалистично».

Судите сами. По пути в Саутгемптон, куда он направлялся, чтобы встретить родителей, Роберт оказался вместе с некоей парой в одном купе в вагоне третьего класса. Само по себе это уже маловероятно, так как Оппенгеймер всегда жил на широкую ногу и в вагонах третьего класса не ездил. Пара в купе была занята флиртом (формулировка make love, «предаваться любви», которую употребляет Фергюсон, по-английски не столь однозначна, как по-французски, но вполне может быть воспринята и в буквальном смысле). Когда мужчина ушел, Роберт внезапно бросился к молодой женщине, чтобы поцеловать ее, что ей, как оказалось, вовсе не было неприятно! Он, однако, одумался, рассыпался в извинениях, упал на колени и разрыдался, после чего в крайнем смущении покинул купе. Тем не менее, прибыв на вокзал, он вновь увидел ту женщину внизу лестницы, по которой спускался, и бросил ей в лицо чемодан, но, к счастью, промахнулся.

Какова бы ни была доля правды в этом рассказе, вывод напрашивается один: в тот момент Роберт Оппенгеймер был буквально на грани срыва, он едва не потерял контроль над собой. Пусть, согласно наиболее вероятной гипотезе, вся эта сцена им выдумана или является плодом галлюцинации, тем не менее это уже свидетельство нарушенного сознания.

Странности в его поведении стали принимать такой оборот, который в любой момент мог обернуться трагедией: эксцентричность Оппенгеймера стала получать выход в приступах агрессии, «жертвы» которой выбирались отнюдь не случайно.

Первым, против кого оказалось направлено то, что иначе как «безумием Оппенгеймера» не назовешь, был Блэкетт. Ученик якобы и сам признавал, что пытался отравить своего научного руководителя, обработав опасным химическим веществом яблоко, которое затем оставил на его рабочем столе. Блэкетт, как говорят, заметил всё это вовремя (хотя каким именно образом, непонятно), однако серьезность поступка Оппенгеймера сомнению не подлежит. По одной из версий, опасное химическое вещество, которое он использовал, идентифицировалось как цианид – смертельный яд чрезвычайной силы. Будь эта версия доказана, речь бы шла о покушении на убийство.

Тем не менее правоохранительным органам дело не передали. От исключения из Кембриджа Роберта спасло лишь заступничество отца. Университетская администрация поставила условие: Оппенгеймер обязуется регулярно проходить наблюдение у специалиста. Подобное урегулирование по обоюдному согласию позволяет предположить, что инцидент, вероятно, не был настолько серьезным, как его представил сам Оппенгеймер. Также следует учитывать его склонность к выдумкам, даже к мифомании – всё это было частью общего состояния молодого исследователя, которое можно назвать, мягко говоря, нестабильным. Он на самом деле отравил яблоко или только обвинил себя в этом? Был ли этот поступок исключительно символическим? Выбор способа действий к такой мысли подводит: разве не напоминает отравленное яблоко о продиктованном ревностью жесте злой мачехи из «Белоснежки»? Даже если Роберт не мог видеть в то время мультфильм Уолта Диснея, вышедший в 1937 году, он, конечно, читал первоисточник – сказку братьев Гримм и, возможно, видел первую киноадаптацию – немой короткометражный фильм 1919 года[20].

У Оппенгеймера были все основания завидовать Блэкетту. Современники описывали последнего как «Эдипа в молодости, высокого и красивого, отлично сложенного и одетого всегда лучше всех». При этом он был столь же блестящим экспериментатором, сколь его ученик – неумелым. Патрик Блэкетт обладал тем, чего так не хватало его юному подопечному, – непринужденностью в общении и обаянием, что вызывало восхищение, особенно у прекрасного пола. Вдобавок он был, похоже, крайне требователен к Оппенгеймеру, который ощущал себя всё менее и менее способным справляться с поставленными задачами. Эта неспособность оправдать ожидания своего научного руководителя лишь усиливала обиду и зависть в отношении Блэкетта, причем до такой степени, что Роберт в итоге сломался и поставил под угрозу свою карьеру, ибо непонятно, каким именно образом, но руководство университета узнало о происшествии.

Пусть неясно, до какой степени было реально то покушение, в котором обвинял себя Роберт, но очевидно другое. Его намерение нанести кому-либо вред и нарастающее беспокойство выдавали серьезное психическое расстройство – нужна была неотложная помощь. Тем не менее его не госпитализировали, и это вновь наводит на мысль о том, что происшествие было все же не столь серьезным, как впоследствии он сам утверждал.

В соответствии с требованием, выдвинутым администрацией университета, Роберт проконсультировался у ряда специалистов по психическим расстройствам. К сожалению, психиатрия того времени в его случае оказалась не на высоте, и его ждала новая цепочка разочарований.

Сначала он обратился к некоему лондонскому психоаналитику, имя которого неизвестно. Им мог оказаться, хотя это и нельзя утверждать с полной уверенностью, ученик и биограф самого Фрейда – Эрнест Джонс, про которого, однако, поговаривали, что он ставит поспешные, а то и ошибочные диагнозы. Психоанализ, к слову, в новинку Оппенгеймеру не был. Еще в Гарварде в письме, отправленном в 1923 году Полу Хоргану, Роберт в насмешливом тоне и с вызовом отвечал на вопрос, верит ли он в Бога:

«Я верю во второй закон термодинамики, в принцип Гамильтона [математически более изощренная формулировка законов Ньютона], в Бертрана Рассела и – хотите верьте, хотите нет – в Зигфрида [в оригинале именно так] Фрейда».

Такая ошибка в имени отца-основателя психоанализа выдает, скорее всего, недостаточное знание его трудов (если только речь не о намеке с каким-то скрытым подтекстом), однако интерес Оппенгеймера к этой области психологии реален, и в дальнейшем он подтвердится. Впрочем, каким бы ни был уровень его познаний в сфере психоанализа, можно не сомневаться, что общая культура и интеллект делали его непростым пациентом.

Диагноз, поставленный этим лондонским психоаналитиком, выглядит по меньшей мере чрезмерным. Dementia praecox, или «раннее слабоумие», – так тогда называли это серьезное психотическое расстройство, которое впоследствии переименовали в шизофрению. Можно, однако, задаться вопросом, не являются ли некоторые из происшествий этого кризисного периода в жизни Оппенгеймера (например, молодая женщина в поезде, отравление Блэкетта) всего лишь плодом галлюцинаций и бредовых вспышек[21], вызванных переутомлением, предельным физическим и психическим напряжением. Если Роберт тогда и в самом деле пережил психотический эпизод, этот эпизод стал единственным в его жизни и диагноз «шизофрения» был поставлен поспешно. Нельзя исключать, что практикующий врач хотел просто-напросто избавиться от проблемного пациента, поскольку, будучи истинным последователем Фрейда, считал больных психозами не поддающимися психоаналитическому лечению, которое, как он рассудил в случае с Оппенгеймером, «принесло бы больше вреда, чем пользы». В этом, по крайнем мере, аналитик и его пациент сошлись. Когда Фрэнсис Фергюсон встретил своего друга после этого единственного сеанса, тот, крайне взволнованный, сообщил ему: «Этот тип очень глуп и не может понять, что им движет, а о своих проблемах я знаю больше, чем даже доктор». Вероятнее всего, это было правдой.

Примечания