Архивариус. Пальмовые листья судьбы
Единственным, кто согласился на предложенный Ольшанским маршрут, оказался Родриго Санчес, шкипер старой шхуны. Остальные лишь переглядывались, хмыкали и качали головами.
- «Остров Счастья, говоришь?» — проговорил Родриго, спускаясь по трапу. Голос у него был хрипловатый, будто пропитанный солью и ветром.
Ольшанский кивнул, стараясь держаться спокойно. Он знал, что сейчас важно каждое слово.
- «Да. Мне нужно туда. И я готов заплатить.»
Родриго усмехнулся, но в усмешке не было насмешки — скорее горькое понимание того, сколько людей искали счастья в самых неподходящих местах.
- «Счастье… Странное название для места, о котором шепчутся в портовых тавернах так, будто это проклятие, а не награда. Я слышал истории. Говорят, там туман ложится на воду так плотно, что не видно собственной руки. Говорят, что птицы облетают его стороной. И ещё говорят, что те, кто туда плывёт, редко возвращаются прежними.»
Ольшанский не отвёл взгляда.
-«Я знаю, что это опасно. Но мне не нужно возвращаться прежним. Мне нужно добраться.»
Капитан помолчал, потёр подбородок, на котором пробивалась седая щетина. Он посмотрел на свою шхуну, словно проверяя, всё ли в порядке.
-«Судно старое, — наконец произнёс он, будто оправдываясь перед самим собой. — Но я доверяю ему. Оно повидала штормы, которые молодые корабли не пережили бы. И я повидал немало. Остров Счастья… Да, я кое-что слышал. Не легенды для туристов, а то, что передают шёпотом между теми, кто не любит задавать лишних вопросов.»
Он шагнул ближе, понизив голос:
-«Если мы пойдём туда, правила будут мои. Никаких самовольных высадок, никаких поисков сокровищ в одиночку. И если я скажу «разворачиваемся» — мы разворачиваемся, даже если до берега останется одна миля. Ты согласен?»
Ольшанский выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз нерешительности.
-«Согласен.»
Родриго кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное — как будто якорь наконец нашёл дно.
-«Тогда поднимайтесь на борт. Будем готовиться. Ветер обещает быть попутным, но это море не любит тех, кто слишком уверен в завтрашнем дне.»
Шхуна отправилась в путь на рассвете. Кроме Родриго, в команде был только один человек: полинезиец Тапу Боро, весь покрытый татуировками.
Покинув воды дельты Хугли, шхуна уверенно рассекала волны Бенгальского залива, устремляясь в бескрайние просторы Индийского океана. За бортом пенилась морская вода, а двигатель мерно тарахтел. На палубе, укрывшись от солнца под натянутым парусиновым тентом, собралась вся экспедиция.
Стрельцов сосредоточенно чистил свой пистолет, происхождение которого оставалось загадкой. Сазонов, погруженный в мир путевых заметок, изучал описания дальних островов, а Ольшанский и Саша Токарев, изредка обмениваясь тихими словами, впитывали в себя завораживающую панораму, открывающуюся за бортом.
Тапу Боро обустраивал клетку, где для путешествия разместили свиней и птицу. На пятые сутки над океаном опустился такой плотный туман, что с трудом можно было различить нос шхуны. Родриго сбросил скорость, и судно медленно, как будто на ощупь, продвигалось вперед.
Наконец подул легкий ветерок, рассеивая плотный туман. Но через какое-то время ветер стал все более и более усиливаться, и вот уже за бортом вздымались десятиметровые волны.
Шхуна то взбиралась на гребень волны, то падала вниз. Океан ревел, палубу то и дело захлестывали волны. Животные в закрепленной клетке визжали от ужаса. Родриго в рубке пытался выровнять шхуну, чтобы огромные волны не ударили в борт и не опрокинули судно. Бортовой компас словно сошел с ума: его стрелка крутилась как бешеная, не останавливаясь ни на одном румбе. Все члены экспедиции вынуждены были укрыться в трюме.
Шторм стих только к ночи. Океан, погруженный в непроглядную тьму, освещали лишь луна и яркие звезды. Постепенно, один за другим, те, кто искал убежища в трюме, выбирались на палубу. Последним показался Саша, его лицо утратило всякий цвет, словно простыня. Внизу его буквально выворачивало от тошноты. Стрельцов же, казалось, остался совершенно нетронут произошедшим, его вид был безмятежен.
Ольшанский, качающейся походкой приблизился к Родриго.
- «Куда нас, черт возьми, занесло?» – спросил он.
Родриго лишь неопределенно пожал плечами.
- «Сейчас выясним.»
Он подозвал Тапу. Скинув с себя парусиновую робу, Тапу вытянул руки, сомкнув их в круг. Ольшанский заметил, что на внешней стороне рук Тапу были вытатуированы линии, напоминающие деления компаса. Родриго пояснил:
- «Если соединить руки в круг, направив кончики пальцев к Южному Кресту. Ваш левый локоть укажет на восток, правый – на запад, а затылок – на север. Так вы сможете определить все основные румбы.»
Родриго повернулся, чтобы увидеть спину Тапу. На ней была вытатуирована целая карта Индийского океана, с мельчайшими островами.
- «Завтра на рассвете я смогу с абсолютной точностью указать, где именно на этой карте мы находимся», – заявил Родриго.
На палубе, где кому пришлось, устроились на ночлег. Под мерное, словно колыбельная, покачивание шхуны, все погрузились в глубокий сон.
Утром Ольшанского разбудило позвякивание металла. Родриго чинил двигатель шхуны после шторма. Тапу, скрестив ноги, вытачивал ножом заостренные палки. За завтраком все делились переживаниями о шторме, подшучивая друг над другом. Только Тапу, покачав головой, сказал:
- «Дух моря сердится.»
Родриго, разобрав и тщательно смазав каждую деталь двигателя, уже начал сборку. Но в этот момент Ольшанский, пятясь задом от борта шхуны, и дрожа всем телом, схватил его за руку.
Родриго обернулся и встретил взгляд Ольшанского – глаза его были широко распахнуты, а трясущаяся рука указывала на воду. Там, в глубине, мелькнула исполинская тень, и над поверхностью показался внушительный плавник.
- «Белый дьявол», – выдохнул Тапу, его голос был едва слышен.
Вся команда застыла, словно превратилась в камень. Родриго и Тапу готовы были, как это случалось не раз, вступать в схватку с самыми свирепыми бурями, но только не с молчаливой бестией, чья пасть была усеяна тысячью острых, как лезвия бритв, зубов.
На шхуне воцарилась мертвая тишина, все застыли словно статуи наблюдая за большой белой акулой. Она кружила вокруг шхуны изредка выныривая и показывала свою хищную морду.
Тапу, метнулся к клетке с животными. Он выхватил самую упитанную свинью, но испуганное животное вырвалось у него из рук и громко визжа стало метаться по палубе. Все кроме Родриго не понимая что происходит молча следили за происходящим. Родриго улучив момент прыгнул на животное схватил его за задние ноги. Тапу подбежав, одним резким движением ножа распорол ей брюхо. В образовавшуюся рану он вложил заранее подготовленную тыкву и скрещенные острые палки так, чтобы тыква не выскочила из брюха свиньи.
Агонизирующее животное издало пронзительный визг, который мгновенно привлек акулу. Одно движение хвоста – и океанский хищник оказался у самого борта.
Не давая акуле опомниться, Тапу швырнул свинью за борт. Вода тут же окрасилась в кроваво-красный цвет. Вереща и барахтаясь из последних сил, свинья пыталась удержаться на поверхности. В мгновение ока несчастное животное исчезло в пасти гигантской акулы.
Минуты тянулись в напряженном ожидании. Огромная акула, размером почти вдвое превосходившая шхуну, медленно развернулась. Одним ударом хвоста она могла бы отправить судно на дно. Но когда острые концы палок начали впиваться в ее внутренности, убийственный яд самой ядовитой рифовой рыбы Индийского океана, заключенный в тыкве, проник в кровь белой бестии.
По всему телу морской убийцы пробежала дрожь. "Белый дьявол" из последних сил ударил хвостом по воде и тут же погрузился в непроглядную океанскую бездну. Вода, сомкнувшись над ней, оставила после себя лишь зловещую тишину.
Ольшанский сидел на палубе, размышляя о новых сюрпризах, которые готовил океан. Подойдя к Родриго, он увидел, что тот закончил сборку двигателя и с удовлетворением вытирал руки ветошью.
- «Как думаете, сколько нам еще придется болтаться в океане?» — спросил Ольшанский.
Родриго сощурился, взглянув на мелкую рябь воды.
- «Думаю, завтра будем на месте.»
Ольшанский усмехнулся.
- «Интересно, как вы это определили? По какому прибору?»
- «Мне не нужны приборы. Посмотрите на воду. Мелкие волны движутся в противоположную от ветра сторону. Это значит, они уже достигли берега, ударились о него и изменили направление. Учитывая скорость ветра, можно определить расстояние до берега.»
Глава 7
Глава 7 Остров счастья
На следующий день на горизонте показался остров. Его окружала высокая стена из белого мрамора. Когда путешественники наконец ступили на землю и почувствовали под ногами твердую почву, они, все еще немного покачиваясь, как будто были еще на шхуне, подошли к воротам этой новой территории похожей на монастырь.
Стрельцов своим пудовым кулаком несколько раз ударил в массивные деревянные ворота и отступил, дав Ольшанскому выйти вперед. Открылось маленькое окошко, показалось смуглое лицо стража. Ольшанский, не зная, как к тому обращаться, произнес:
- «Скажите, мы могли бы поговорить с управляющим этого... эээ... учреждения. Дело в том...»
Страж, не дав договорить, с абсолютно непроницаемым лицом проговорил:
- «Это частная территория, и вы не можете здесь находиться.»
Ольшанский попытался возразить, но окошко уже захлопнулось. Не зная, что делать дальше, Ольшанский бросил взгляд на Стрельцова. Тот, пожав плечами стал методично колотить кулаком в ворота. Окошко снова отворилось, но Стрельцов, не дав стражнику и слова вымолвить, двумя пальцами вцепился в ноздри его носа, похожего на сливу, и с силой потянул. Голова стражника, вывернувшись, оказалась снаружи. Зрелище было комичным, но для самого стражника, судя по слезам, текшим из его глаз от боли, отнюдь не веселым.
- «Неласково вы встречаете гостей», – укоризненно произнес Стрельцов.
- «Откройте нам дверь, уважаемый».
Стражник, не в силах пошевелиться, пока Стрельцов держал его, нащупал рукой запор и отворил дверь.
Оказавшись внутри, они увидели комплекс разнообразных сооружений, среди которых с озабоченными лицами ходило множество людей в белоснежных тогах. Эти здания явно служили местами для проведения религиозных обрядов. Однако принадлежность их к какой-либо конкретной религии оставалась неясной. В архитектуре и символике сочетались элементы основных конфессий — буддизма, ислама, христианства — а также черты языческих верований, таких как вуду. Как только страж ворот сделал энергичный жест, к вошедшим тут же устремился отряд из дюжины человек. Каждый из них был вооружен длинной бамбуковой палкой, а их черные тоги выдавали в них стражей монастыря. Выстроившись полукругом и выставив вперед свое оружие, они плотно окружили прибывших, прижав их к воротам. Из-за их спин показался еще один человек. Его черная тога была из более дорогой ткани, а вместо обычного ремня на поясе тускло поблескивал золотой обруч.
Выслушав слова Ольшанского, он произнес:
- «Следуйте за мной», и повел новоприбывших по лабиринту монастырских коридоров.
Наконец, они оказались в зале, где своды терялись в высоте под куполом. В сердце зала, на пьедестале, возвышавшемся над полом, сидел жрец. Цветочная гирлянда обвивала его шею, а у его ног курился дым благовоний.
Ольшанский, вспомнив все задокументированные в архивах беседы со священнослужителями, четко обозначил причину их визита. Но стоило ему назвать имя тестя Олега, Шри Автара Сингха Рихи, как надменность мгновенно покинула лицо жреца, уступив место самой радушной улыбке.
- «Он пришел ко мне, как и многие до него, ища утешения и жаждая покоя.»
Жрец сокрушенно покачал головой.
- «Душа его была изранена бурей мирских тревог, и он сгорбился под тяжестью невидимого бремени. "Покоя," – прошептал он, и голос его дрожал, словно осенний лист на ветру. Я говорил с ним мягко, неторопливо, напоминая о великом порядке, что царит во Вселенной, о мудрости, превосходящей человеческое разумение, и о том, что каждая боль – это ступень на пути к просветлению. Я рассказывал о богах, чьи очи видят наши страдания, и о том, что даже в самой темной ночи таится обещание рассвета.
Он кивал, но взгляд его оставался далеким, устремленным куда-то за пределы этого мира. Он искал мгновенного исцеления, а я мог предложить лишь долгий путь, требующий терпения и веры. Каждый, кто решил принять нашу веру "Исцеляющей Благодати", должен провести здесь время, очищаясь от мирской скверны. Когда душа его будет готова, он пройдет обряд посвящения, станет нашим братом и полностью посвятит себя учению, отвернувшись от мира. Но, пробыв здесь лишь несколько дней, он ушел, решив сначала отправиться к священному хранилищу пальмовых листьев судьбы.»
Жрец, которого здесь называли Учителем, с радостью поручил гостей господина Рихи заботам главного монаха и удалился.
Монах, следуя просьбе, согласился познакомить гостей с монастырем.
- «Начнем с врат, – начал он. – Это не просто преграда для чужаков, а символ перехода из мира суеты в царство покоя. Резные знаки – древние обереги, пропускающие лишь тех, чьи помыслы чисты, а сердце открыто благодати. Пройдемте внутрь. Здесь центральный двор, сердце обители, где братья по утрам собираются для общей молитвы. В полдень лучи солнца падают точно на каменный круг – знак единства мира земного и небесного. Вдоль стен растут лавры: их листья мы сушим для благовоний, что зажигаем во время обрядов. Теперь наш путь лежит к обители мудрости – библиотеке. Здесь, в тишине, покоятся свитки, хранящие сокровища древних знаний. Каждый том подобен чаше с живой водой: лишь приоткрой его, и ты утолишь жажду, испив из неиссякаемого источника. Мои собратья проводят здесь свои дни, погруженные в кропотливый труд – переводят тексты, расшифровывают письмена, что несут в себе мудрость минувших эпох. Ибо перевод, с незапамятных времен, был мостом, соединяющим народы и приносящим мир. Он открывает двери для диалога, а диалог, в свою очередь, рождает дипломатию и плодотворное сотрудничество, ведущее к всеобщему процветанию. Мы должны научиться танцевать между вековечной дихотомией, которую разъяснили Цицерон и Иероним. Часто утверждают, что самая большая трагедия, описанная в Старом Завете — это не изгнание человека из райского сада, а падение Вавилонской башни. Ведь Адам и Ева, пусть и лишенные благодати, по-прежнему могли говорить и понимать язык ангелов. Но когда люди в своей гордыне решили построить путь на небо, Бог посрамил их и лишил взаимопонимания. Он разделил их, запутал и рассеял по земле. В Вавилоне было утеряно не только единство человечества, но и прамировой язык — нечто первозданное и врожденное, понятное и совершенное по форме и содержанию. Библейские ученые называют его адамическим языком. Имеет значение не то, каким был адамический язык, ведь совершенно очевидно, что мы утратили к нему доступ. Мы никогда не заговорим на божественном языке. Собирая все языки, весь спектр человеческих фраз, мы можем попытаться. Мы никогда не доберемся до небес из мира смертных, но наше разделение не бесконечно: мы можем достичь того, что человечество утратило в Вавилоне.»
Монах, указывая на величественную, уходящую вглубь земли лестницу, произнес:
- «Здесь, в этих глубинах, наши братья творят нечто поистине божественное. Это не просто предмет, а проводник, через который адепт обретает саму суть учения, освобождаясь от оков земных недугов и грехов. Погружение в этот мир дарует ему созерцание и безмятежный покой. Вы стоите на пороге места, где рождается истинная магия, где, по сути, обитают алхимики. Но в отличие от них, мы постигли тайну трансформации вещества. И наша алхимия не требует материальных реагентов – она вершится силой Слова. Сила вещества заключена в словах, точнее в том свойстве языка, которое не способны выразить слова, и оно утрачивается, когда мы переключаемся с одного языка на другой. Вещество улавливает утраченное и воплощает его в жизнь.»
Покинув библиотеку, они оказались в саду медитации. Узкие тропы, выложенные камнями, хранили отпечатки стоп монахов, отполировавших их до блеска. В центре сада, у пруда, усыпанного лилиями, возвышался огромный кусок гранита с выдолбленной нишей. Напротив нее, на трех отполированных камнях, сидели трое монахов.
- «Здесь проходит инициация адептов нашей веры,» – произнес главный монах, указывая на нишу.
- «Чтобы вы постигли истинное учение, я приоткрою завесу истинной веры.»
Саша Токарев, словно испугавшись, отступил назад, пока его спина не уперлась в живот Стрельцова. Сам Стрельцов и Сазонов застыли с открытыми ртами. Неожиданно для себя, Ольшанский сделал шаг вперед и занял место в нише.
Главный монах возложил на голову Ольшанского тяжелый, широкий обруч из неизвестного металла. Трое монахов, расположившихся полукругом перед нишей, начали размеренно читать: один – Коран, второй – Тору, а третий – Библию. Обруч на голове Ольшанского завибрировал, словно живой. Мощная энергия, исходящая от него, пульсировала, разливаясь вокруг с треском, похожим на ломающийся бамбук. Мир перед глазами Ольшанского померк, затянутый пеленой. Воздух вокруг сгустился, образовав невидимый барьер, поглотивший все звуки. Он оказался в абсолютной тишине, один на один с собой, хотя и знал, что вокруг люди. Этот кокон защищал его от любых угроз. Внезапно всё стихло. Монахи замерли, а главный из них снял обруч, возвращая Ольшанского в реальность. Поднявшись, Ольшанский ощутил в теле удивительную лёгкость.
Главный монах передал обруч, и его унесли.
- «Наши братья создали сплав, в котором заключена особая восприимчивость к духовным основам великих религий человечества. Особые сочетания священных фраз наделяют это вещество силой, способной исцелять даже самые глубокие недуги несовершенных тел. Тех, кто был на грани смерти, после инициации возвращали к жизни, и они здравствуют поныне. Ни один последователь Храма Исцеляющей Благодати не покинул этот мир. Старейшие из нашего братства хранят мудрость, которую для остальных можно найти лишь в древних летописях.»
Оставив позади сад медитации, они долго взбирались по ступеням, ведущим к башне созерцания. На просторном плато их встретило множество братьев: одни погрузились в глубокую задумчивость, другие неспешно бродили, словно в поисках ответа. Главный монах, обведя их взглядом, произнес:
- «Лишь те, кто прошел священный обряд посвящения, удостаиваются этого восхождения. Отсюда, с этой головокружительной высоты, открывается панорама всего мира, и кажется, будто сами боги склоняются к тебе, шепча сокровенные тайны бытия.»
Сазонов тихо обратился к Ольшанскому:
- «Казимир, обрати внимание на их глаза. Этот взгляд меня пугает.» Ольшанский внимательно всмотрелся. В глазах посвященных читалась абсолютная пустота. В них не было ни малейшего следа каких-либо эмоций. Их движения были замедленными и неторопливыми. Они не общались и не проявляли интереса друг к другу. Создавалось впечатление, что они настолько глубоко погружены в свои внутренние переживания, что им трудно сосредоточиться на внешнем мире.
Ольшанского не отпускало беспокойство. Все объяснения главного монаха не могли заглушить его внутреннего ощущения: состояние посвященных было ему крайне неприятно.
На ночлег они разместились в покоях, выделенных главным монахом. Ольшанский, усевшись на свою кровать, произнес:
- «Ну и что вы обо всем этом думаете, друзья мои?»
Сазонов оглянулся на дверь:
- «Ну и место. Эти статуи, эти странные символы — все это выглядит как-то зловеще. Как ты, Казимир, вообще решился на этот эксперимент с обручем, неизвестно чем это вообще могло закончиться, непонятно. Я вообще не понимаю, что тут происходит.»
Саша тихо произнес:
- «Возможно, для местных это нечто священное.»
Сазонов нервно встал:
- «Священное? Посмотри на эти ритуалы! Они ходят кругами, бормочут какие-то заклинания, жгут странные травы. Это чистой воды суеверие! Никакого смысла, одна мистика.»
Ольшанский покачал головой.
- «После всего, что я почувствовал, я бы не был так категоричен. А ритуалы... они ведь часто несут лишь символический смысл.»
Сазонов понизил голос до шепота.
- «Символический? Да это просто инструмент контроля! Посмотри на этих посвященных – глаза пустые, будто их зомбировали.»
Саша приложил руку к губам.
- «Не стоит так горячиться. Хотя, признаюсь, атмосфера здесь действительно гнетущая. Иногда становится жутковато.»
Стрельцов наконец подал голос.
- «Я в этой всей чепухе несилен, но одно могу сказать точно: охрана – настоящие профи. Физически они подготовлены отлично, и, скорее всего, владеют восточными единоборствами.»
Внезапно, в наступившей тишине, послышались шаги, приближающиеся к двери. Все присутствующие замерли, словно по команде. Саша, с широко раскрытыми от удивления глазами, инстинктивно прикрыл рот ладонью. И тут раздался тихий, осторожный стук.
Дверь едва заметно приоткрылась, пропуская внутрь темную, со скрытым капюшоном лицом фигуру в черной тоге. - «Позвольте?» – произнес незнакомец, его голос звучал приглушенно.
– «Я слышал, вы разыскиваете Олега. Он заходил сюда в поисках утешения от постигшего его несчастья, но, увы, не нашел его. Мы долго беседовали. Весь тот ужас, что творится здесь...» Он безнадежно махнул рукой.
- «Прошу вас, продолжайте,» – мягко произнес Ольшанский.
Происходящее здесь никак не связано с религией. Верховным Учителем является профессор психологии Кембриджского университета Сэмюэл Уильямс. Главный монах, так красочно и подробно описывающий жизнь монастыря, — это доктор словесности того же университета Оскар Браун. Неизвестным образом в руки Самюэля Уильямса попал рецепт загадочного сплава. Это вещество обладает пугающим свойством: оно подавляет нервные центры человека и разрушительно воздействует на мозг. Вдохновленные этим открытием, Уильямс и доктор Оскар Браун решили основать собственную религию. Их последователи, проходящие через ритуал "инициации", – это люди, чьи пути к секте были результатом длинных цепочек рекомендаций, и которые, как правило, обладают значительным состоянием. После обряда они оказываются в состоянии полной зависимости, без колебаний передавая все свои активы Уильямсу. Бедняки, попавшие в сети Уильямса и Брауна, после определенной обработки оказываются в мрачной подземной лаборатории алхимиков. Там их ждет рабский труд – создание таинственного сплава. Но выбраться оттуда невозможно. Их удерживают невидимые, но неодолимые оковы самого вещества. Любая попытка побега вызывает нестерпимую боль. Это не боль от пореза или ожога, а нечто гораздо более глубокое: ощущение, будто кости крошатся изнутри, снова и снова, без конца и края. Физически тело остается невредимым, но страдания абсолютны, рожденные в глубинах разума. Это чем-то напоминает ломку наркомана. Вся деятельность монастыря направлена на расширение его влияния. В настоящее время, используя подставных лиц, ведутся переговоры о приобретении Андаманских и Никобарских островов. Цель этой сделки – создание цитадели Храма Исцеляющей Благодати, а местное население планируется обратить в свою паству. Подобные амбиции не имеют границ. Если не появится сила, способная разорвать этот порочный круг, в конечном итоге монастырь завладеет всем мировым богатством.»
Воцарилось молчание.
- «Неужели ничего нельзя предпринять?» – вырвалось у Ольшанского.
- «А как же власть имущие?»
Незнакомец лишь пожал плечами.
- «Среди приверженцев этого учения немало тех, кто занимает высокие посты. А Уильямс… у него, по сути, полностью развязаны руки.»
Сазонов недоуменно спросил:
- «Кто вы и как сюда попали? Вы не понимали, что здесь происходит?»
Незнакомец вздохнул.
- «Меня зовут Питер Бейкер. Я доктор философии Кембриджского университета. Меня пригласил Оскар Браун, главный монах. Мы были знакомы по университетской работе. Он уверял, что Уильямс – не просто учитель, а пророк, призванный дать миру новое учение. Увидев процесс инициации, я поверил ему безоговорочно. Долгое время я был среди послушников, внимал его словам, наблюдал за его действиями. И теперь вижу то, чего другие предпочитают не замечать: его учение – не свет истины, а завеса, скрывающая жажду власти и богатства. Его слова – о духовном росте, но сам он погряз в роскоши. Он призывает нас к жертвенности, но жертвует лишь нашими деньгами и нашей верой. Он обещает просветление, а взамен вырывает последние сбережения. Он не ведет к свету – он возводит свое царство. Не делится мудростью – он торгует ею. Не служит божеству – он жаждет им стать. Слава – вот его истинный идол. Деньги – вот его подлинная вера. А мы – лишь источник его безграничного могущества. Я видел, что он сделал с теми, кто не смог одарить его щедро. Я слышал его шепот с Брауном о новых схемах обогащения. Я знаю: за фасадом показной святости скрывается холодный, расчетливый ум, который видит в нас не духовных братьев, а лишь мешки с деньгами. Настало время прозреть. Мы жаждем подлинного света истины, а не блеска фальшивых догм. Наш путь лежит к сиянию познания, а не к служению пьедестала чужих честолюбивых замыслов.»