Хождение к Студеному морю
– Николай Александрович, слушать вас интересно, но негоже опаздывать. Предлагаю снова встретиться после службы.
Корней встал и, приглаживая густо засеянную седыми нитями бороду, добавил:
– Для меня важно все, что касается Севера. Особливо про ранешные времена.
– Так я с удовольствием поделюсь всем, что знаю. Свою карту для наглядности принесу… Корней Елисеевич, просьба есть. Если не затруднит, зовите меня просто Николаем или Географом. Мне так привычней.
– Договорились.
Вечером Географ продолжил свой эмоциональный рассказ о землеописателях прошлого:
– На мой взгляд, вся эта лейтенантско-сибирская экспедиция, продолжавшаяся десять лет, с тысяча семьсот тридцать третьего по тысяча семьсот сорок третий год, – воистину великая, я бы даже сказал – героическая! Поражает невероятная преданность делу и Отечеству! Ведь ни один народ, ни одно государство в те годы не пыталось, да, по-моему, и не смогло бы предпринять такого. Это как раз то, что называется русским размахом… Возьмем, для примера, только август – октябрь тысяча семьсот сорокового года.
Представьте Север того времени. На крайнем востоке страны, в Авачинской бухте, на Камчатке, отдают якоря пакетботы «Святой Павел» и «Святой Петр», прибывшие из Охотска под командой Беринга и Чирикова. В те же дни команда бота «Иркутск», на капитанском мостике которого стоит Дмитрий Лаптев, отважно пробивается сквозь льды вблизи устья Колымы, стремясь к неведомым землям Чукотки. А возле восточного берега Таймыра, сплющенный торосами, идет ко дну бот «Якутск». Его экипаж, по решению Харитона Лаптева, направляется по льдам к пустынному берегу полуострова Таймыр и посуху обследует, описывает его. Тщательность и точность, с какой выполнены эти работы, поразительны. Еще более поразительно мужество этих людей: ведь они испытывали нехватку практически во всем. Я вам сейчас покажу маршруты этих экспедиций.
Возбужденный Николай развернул на столе вычерченную от руки карту.
– Вот смотрите…
– Погоди, погоди – темновато, – остановил его Корней и, пересев к печке, нащипал ножом, сделанным из старой косы, лучины. Запалил сначала одну, потом, для лучшего света, вторую.
– Вот теперь получше. Так что там у нас?
– Смотрите, здесь нанесены все маршруты. Штрихами – первопроходцев, а те, что мы прошли, – точками. Я ведь тоже изрядно помотался с экспедициями по Северу. Если сложить их все вместе, то поболее кругосветки получится. Вот отсюда досюда прошел в тысяча девятьсот сороковом с Ленинградской экспедицией. И тут был, и тут, – с гордостью показывал он.
– Я тоже немало походил по лесам и горам, но с тобой не сравняться.
– Вам будет чудно, но в Заполярье леса в обычном понимании нет.
– А что там, трава, что ль?
– В основном карликовые березки и ползучие ивы. А вот цветов море. Когда все они зацветают, красота неописуемая! Глаз не отвести. Горы есть, но пониже здешних и по большей части лысые. А вот озер и болот без счета. В них, правда, не утонешь – мелкие, а под водой вечная мерзлота.
С того дня их вечерние посиделки стали регулярными. Николай приходил к Корнею, как только управлялся с заданиями благочинного[9].
За чаем он рассказывал все, что знал о Севере. Корней внимательно слушал. Если что-то было непонятно, переспрашивал. Оставшись один, записывал в тетрадь самое важное. В том, что судьба свела его с таким знатоком Заполярья, он видел Божий промысел.
Эти встречи-беседы окончательно лишили скитника покоя. Север все сильнее манил его. Никакие доводы разума уже не могли заглушить его желания идти туда, куда звала мечта, рожденная в детстве бабушкиными сказками: ведь ни одна из них не обходилась без упоминания о Студеном море. Корней и не противился этому зову. Эта мечта-желание настолько завладела им, что, ложась спать, он непременно мысленно проходил весь путь от монастыря до океана. А случалось, просыпался ночью от нахлынувших сновидений воображаемой дороги и подолгу лежал, заново переживая сон.
Корнею хотелось обсудить с сыном свое намерение отправиться на Север, но все робел: как-никак настоятель монастыря. Наконец набрался смелости и, выждав момент, когда тот отдыхал в своей келье, постучался. Изосим отворил сразу, словно ждал его. Это успокоило Корнея, и он заговорил без стеснения:
– Сынок, – тут он запнулся, – отец Андриан, пришел посоветоваться.
– Слушаю внимательно.
– Ничего не могу с собой поделать. Старая маета одолевать стала – потянуло в дорогу.
Изосим вопросительно глянул:
– И куда теперь?
– На этот раз туда, где кончается земля. Хочется увидеть океан и побывать в тех краях, где пол-лета – день, ползимы – ночь. Представь, там даже медведи белые!.. Что присоветуешь?
Сын смотрел на отца и думал: «Неугомон! Как был бродягой, так им и остался. Такого в четырех стенах не удержать», а вслух произнес:
– Ведал, что маешься, ждал, когда сам придешь. У Создателя на каждого из нас свой замысел. Коли Он тебя на край Земли призывает – стало быть, это для чего-то надобно… Благословляю!
Андриан перекрестил отца:
– И когда мыслишь отправиться?
– По весне, как земля подсохнет.
Хотя Изосим знал, что раньше июля отец не выйдет, поправлять не стал:
– Время подходящее. Одно тревожит – как на культе в такую даль?
– Ты же сам в проповеди о святом Луке говорил, что главный враг человека – страх. Что для успеха задуманного надобно не страшиться и, уповая на Бога, действовать. А уж Он подскажет и поможет.
– Я и не отрицаю того, но беспокоюсь – путь-то не близкий.
– Нога не подведет. Протез хорошо подогнал, сидит как влитой. Да и кожа загрубела, не так чувствительна. Главное выйти к Алдану. Дальше мыслю на пароходе.
Тут Корней развернул тщательно скопированную из атласа карту:
– Ежели Господь позволит, хочу достичь вот этого пролива. Берингов называется. За ним Русская Америка. Знаешь, кто такой Беринг и почему пролив назван его именем?
И Корней с жаром принялся рассказывать про экспедицию командора, которая благодаря мужеству и таланту капитан-лейтенанта Чирикова совершила массу географических открытий.
– С маршрутом все понятно, а как с родительским благословением? Без него пути не будет. В поучении Ивана Златоуста прямо сказано: «Родителя ослушаться – Бога оскорбить».
– За то сильно опасаюсь… Отец ведь так и не простил.
– Сходи, покайся, глядишь, смягчится… Заодно проверишь, как нога себя поведет. В гостинец муки прихвати – у них, поди, давно кончилась. Благочинному скажу, чтоб отсыпал.
Выйдя из кельи, окрыленный Корней немедля направился к Географу. Не терпелось поделиться радостью, что настоятель поддержал его намерение достичь не только океана, но и Берингова пролива.
– Корней Елисеевич, если вы не против, я бы тоже с вами пошел.
– А чего мне противиться? Вдвоем-то сподручней и веселей. Тем паче места те знаешь, да и к бивачной жизни навычный. Только прежде чем идти, мне непременно родительское благословение получить следует. Без него никак.
Не любивший долгой раскачки, Корней отправился в скит, едва стали гаснуть звезды. В лесу стояла обычная предрассветная тишина, но стоило взошедшему светилу позолотить морщинистую кору сосен и выбелить стволы берез, лес ожил: защебетали, запорхали разнокалиберные птахи, забегали зверушки.
В горельнике, в просвет между подрастающими елочками мелькнул круп убегающего сохатого.
– Ишь ты, белоштанник! Испугался?! – улыбнулся Корней.
Где-то в стороне неуверенно попробовала голос кукушка и смолкла, прокуковав двенадцать раз.
– Что-то маловато ты мне отсчитала, – продолжал посмеиваться скитник.
«Пристыженная» птица вскоре возобновила счет и вещала свои пророчества до тех пор, пока Корней не сбился со счета. В растущих вдоль тропы зарослях шиповника он разглядел алые ягоды. Сняв со спины понягу, прислонил ее к стволу кедра и, отцепив притороченный котелок, стал собирать их для матери. Ягод было немного, и, переходя от куста к кусту, он заметно удалился от тропы.
Неожиданно с нее донесся короткий рык. Привстав, скитник увидел, что в метрах четырех-пяти от поняги стоит небольшой, видимо прошлогоднего помета, медведь. Обнаружив незнакомую штуковину, он внимательно рассматривал ее издали и потешно вертел головой. «Что это такое? Оно опасное? Можно ли это есть?» – читалось в его движениях.
Зверь крадучись делал к поняге шажок и замирал, вслушиваясь и всматриваясь, как «оно» отреагирует на его приближение. Сделав несколько шажков, остановился, переминаясь с ноги на ногу. Решив, что «оно» спит, стал фыркать и ударять перед собой передними лапами. Однако «оно» не реагировало.
Корней с улыбкой наблюдал за «храбрецом».
Наконец тот, подойдя почти вплотную, как можно сильней отклонившись назад – мало ли чего! – вытянул вперед лапу и попробовал прикоснуться самыми кончиками когтей. Едва успев дотронуться, резко отдернул ее – будто обжегся. Помедлив, решил повторить свой храбрый поступок. В этот раз коснулся чуть смелее – поняга шевельнулась! Медведь тут же отпрянул. А успокоившись, вновь решил подойти, но уже с другой стороны. Убедившись, что «оно» не опасно, пестун принялся обнюхивать, дотрагиваясь уже носом.
Корней понял, что пора спасать понягу, и застучал ножом по котелку.
Перепуганный зверь, зауффкав, бросился наутек. Отбежав немного, обернулся и посмотрел с обидой – эх! такую добычу пришлось бросить!
А скитник, набрав ягод, продолжил путь. Метров через триста увидел медведицу с двумя медвежатами и тем самым любознательным пестуном. Вокруг чернели свежие покопки. Косолапые выкапывали корни борщевика и, отряхнув от земли, аппетитно причмокивая, ели их. Корней осторожно обошел семейку.
* * *Чем ближе Кедровая Падь, тем сильней тревога: как примет отец?
Вот и скит. Из некоторых печных труб, видневшихся за заплотом, струился дымок. Корней жадно вдыхал знакомые, только этому месту присущие запахи.
Постаревший, белый, как полярная сова, Елисей встретил неприветливо. Набычившись, недобро зыркнул глазами из-под кустистых бровей:
– Чо пожаловал?
Погрузневшая мать, держа в руках принесенный сыном котелок с шиповником и ковригу хлеба, запричитала:
– Чего уж ты! Аль не сын? Поговори нормально.
– Ну, слушаю, – досадливо поморщился тот, насупив брови.
– Тятя, пришел вымолить твое прощение, – видя, что отец смотрит по-прежнему неприязненно, взмолился: – Не гневайся, прости Христа ради. Затмение тогда нашло, бес попутал, – в голосе Корнея прозвучала такая непостижимая боль, что взгляд отца помягчел. – Наказан я сполна – вот и ногу потерял, – задрал штанину сын.
Увидев протез, Елисей обомлел, а мать завыла в голос.
– Прости, тятя! Прости! Прости Христа ради, – твердил Корней, с мольбой глядя на отца.
Старик, прикрыв рот ладонью, прокашлялся:
– Я что? Я не судья. Главное, чтоб Господь простил… Может, и я где-то оплошку дал, – и, повернувшись к жене, уже твердо произнес: – Полно, мать, мокроту разводить, на стол мечи. А ты садись, – указал он Корнею на лавку.
Заметив, что тот не решается, добавил:
– Чо мнешься? С дороги, поди, голодный.
Узнав о намерении Корнея, Елисей преобразился и даже посветлел лицом:
– Я ведь тоже когда-то имел охоту до Студеного моря сходить, да не сложилось… Коли душа просит, благословлю… Токо впопыхах такие хождения не делаются. Все загодя надобно подготовить… Эх, дожить бы до твоего возвращения да узнать, каково оно, Студено море. Да чую – не дотяну… Изломался весь, силенок нет, и сердце по утрам замирает, а потом как зачастит, будто вдогонку пускается.
Елисей, шаркая, подошел к божнице и снял с полки литую иконку Николая Чудотворца. Глядя сыну в глаза, промолвил:
– Это наша родовая икона. Перешла ко мне от твоего деда Никодима, а ему от основателя общины – Варлаама. Во всех мытарствах сопровождала, беду и напасть не раз отводила. Даст Бог, и тебя в пути оборонит.
– Спаси Христос, тятя!
– В дороге, сынок, всяко может случиться. Как бы тяжко ни было, не паникуй. Запаникуешь – пропадешь. Паника – страшнейший враг. Не давай ей овладеть тобой. Тогда и Господь не оставит…
Перекрестив, Елисей вручил иконку сыну.
Растроганный Корней благоговейно приложился к лику покровителя путешествующих, поклонился отцу в пояс и попытался было что-то сказать, но горло сдавил судорожный комок…
Ближе к вечеру вернулись с Глухоманки Дарья с Пашей и невесткой Катей. Они собирали уродившуюся на мари у Завала клюкву. Хоть и обрызнуло волосы у Дарьи сединой и фигура несколько оплыла, но стан по-прежнему прямой и лицо своей былой красоты не утратило.
Молодые, молча поклонившись, сразу удалились в свою каморку. Дарья же не знала, как себя вести. Корней тоже растерялся. Так и стояли молча.
– Пошто заморозилась? Чай, твой муж, – нарушил заминку Елисей. – Вот пришел благословение испросить на путь к Студеному морю.
– Куда-куда?! – переспросила пораженная Дарья.
– Че раскудахталась? Сказал же – к Студеному морю.
– Ну и как? Что порешили?
– Благословил… Простил я его.
Узнав, что Корней обезножел, Дарья, в порыве сочувствия, неожиданно для себя, забыв обиды и едва сдерживая слезы, обняла мужа.
Корней, вдыхая запах ее волос, замер, не веря своему счастью. Так они и стояли, глядя друг на друга сквозь пелену слез, как когда-то, в прошлой, такой счастливой и такой далекой жизни. Во взгляде Дарьи читались то бессловесный укор, то непонимание, то восхищение.
– Боже мой! Ты так и не изменился, – прошептала она. – Все такой же шальной, волк-одиночка.
– Понимаешь, океан так манит, что порой дрожу от нетерпения – быстрей бы отправиться. Ажно дышать стал по-другому.
– А сдюжишь?
– До вас же дошел и до Алдан-реки, с Божьей помощью, дойду. А дале на пароходе мыслю. И не один иду, с товарищем. Он Север хорошо знает – родом с тех краев.
– Дивлюсь я на тебя…
Тут она едва сдержалась, чтобы не сказать ласково «Горе ты мое луковое».
– Дарьюшка, тебе премного благодарен. Родители с тобой как у Христа за пазухой. Отец вон какой бравый.
– Это он на людях бодрится. На самом деле болезный. Иной раз бывает так плох, что задыхается, словно рыба на берегу. Давеча едва откачали.
– Да уж, тятя жалобиться не любит… Пластина-то, гляжу, теперь в нашем доме стоит. Картинки смотрите?
– Какое! Она уж с год как не кажет.
– А Ларь как?
– С ним все в порядке. Паша с пещерниками приглядывают.
– Дарья, помнишь, я тебе рассказывал про залежь самородного золота. Где оно схоронено, никто, окромя меня, не знает. На случай, ежели золото общине понадобится, я на этом листке обозначил дорогу к залежи. Токмо никому не кажи. Сама, если что, сходи. Не то беда будет.
– Не беспокойся. Я понимаю.
* * *Утром, перед тем как выйти из избы, Корней постоял у порога, оглядывая отчий дом так, словно хотел запечатлеть в памяти все до мельчайших деталей. После чего решительно распахнул дверь – впереди его ждала полная испытаний дорога.
У скитских ворот Елисей еще раз перекрестил сына двумя перстами и добавил к лежащим в поняге трем вяленым гусям мешочек отборных кедровых ядрышек – полночи чистил. Прощались молча, соединяя усы и бороды в трехкратном ликовании.
Дарья, прижавшись напоследок, прошептала:
– Буду каждодневно молить Господа за тебя.
Отходя, Корней несколько раз оборачивался и, щурясь от солнца, поглядывал на сутулого отца, грузную мать и ладную Дарью.
В монастырь он не шел, а почти летел по нахоженной за четверть века тропе, с наслаждением вдыхая пьянящие запахи хвои и трав. Еще бы, такая радость: тятя и Дарья не только простили его, но и были приветливы, порой даже ласковы. Еще вдохновляло то, как легко он осилил полсотни верст, отделяющих скит от монастыря.
А вот к Алдану тропы не будет, разве что зверовая. Там завалы и буреломы; да и расстояние поболе верст на двадцать. Но в душе крепла уверенность, что и этот переход он одолеет.
Тайга, прогретая полуденным солнцем и погруженная в сладостную летнюю истому, была до того красива, что в душу вливалась редкая благодать. Сердце Корнея переполняло желание благодарить Создателя. Без конца осеняя себя крестным знамением, он принялся громко читать все известные ему благодарственные молитвы. После чего улегся на до хруста высохший ягель и, раскинув руки, вслушивался в голоса леса: глухо шумел, вздыхая, старик-кедр, пугливо звенела, дрожа от малейшего ветерка, осина; весело лопотала, словно радуясь ему, береза.
Сколько он так лежал, ласкаемый солнцем и шаловливым ветерком? Сколько прошло времени? И есть ли оно? Все это было не важно. Важно было то, что он чувствовал себя абсолютно счастливым!
* * *Подготовив за зиму все необходимое для дальней дороги – а требовалось учесть массу мелочей, без которых в пути не обойтись, – Корней с Николаем не чаяли, когда сойдет снег, подсохнет и можно будет отправиться в путь.
Весна не подвела, вступила в свои права дружно, но не успела скатиться талая вода, как зарядили обложные дожди. Потянулось мучительное ожидание погоды. Друзья каждое утро с надеждой взирали на небо, однако хмарь не собиралась отступать. Невзирая на непогоду, на соснах затопорщились свечечки будущих шишек.
В конце второй седмицы июня ранним утром в келью Корнея зашел взволнованный Изосим.
– Тятя, собирайся! Чую, деда уходит.
До Корнея не сразу дошел смысл леденящих сердце слов.
– Куда это он на старости собрался? – А поняв, вскочил: – Так идем. Я готов.
Он не стал спрашивать, откуда сыну ведомо это, – знал, что тот многое предчувствует. Через полчаса они были в пути. Хотя отправились налегке, идти споро не получалось. Тропа от дождей раскисла, и ноги разъезжались. Корней, чтобы не упасть, вырубил себе посох. Изосим, жалея отца, весь груз нес сам.
Сильно задерживали ручьи, превратившиеся в широкие, бурные потоки. Если прежде их можно было просто перешагнуть, теперь приходилось одолевать вброд – до того много в них стало воды. Шли без остановки весь день и всю ночь. На рассвете, мокрые и грязные, вошли в скит. Дарья во дворе кормила собаку. Поцеловав сына и приобняв мужа, вполголоса произнесла:
– Отец совсем плох. Не встает, второй день от еды отказывается, только водичку пьет. Вчера уж Григорий с Анастасией весь день были. Григорий соборовал, исповедовал и причастил. Хотела нынче Пашу за вами послать, а вы, слава Богу, сами явились.
Возле кровати, на которой лежал исхудавший, с безжизненно застывшим лицом и заострившимся носом Елисей, сидела, поглаживая высохшую, перевитую венами руку мужа, Ольга.
Услышав скрип половиц, старик приоткрыл глаза.
– Корней… вот радость! Не чаял увидеть, – с трудом пролепетал он, – думал, ты уж в пути, – и, переведя взгляд на Изосима, добавил: – А я, дурень, опасался, что не почуешь. Ан не утратил прозорливости. – Силясь что-то еще сказать, он весь напрягся, однако вместо слов зашелся сухим кашлем. Переведя дух, тихо, но в этот раз внятно продолжил с трогательным спокойствием: – Приходит пора, и лист с дерева опадает… Вот и мой час настал… Одолела-таки немочь… Сердце чуть токает…
Приступ кашля не дал договорить. Отдышавшись и успокоившись, он медленно произнес:
– Сынок, ты уж не отступи, нашу мечту исполни…
* * *Создатель за добродетельно прожитую жизнь пожаловал Елисею Никодимовичу кончину легкую, безболезненную. Преставился он до того тихо и незаметно, что не сразу поняли – думали, уснул.
Обмыв и облачив умершего в длинную белую рубаху, уложили в выдолбленную им же из цельной лесины домовину. В руки вложили лестовку.
Лицо почившего, все более просветляясь, казалось, даже слегка порозовело. Морщины и скорбные складки разгладились, легла печать умиротворения. Он был красив в своем смирении и ожидании скорой встречи с Богом.
Во время отпевания Корней не сводил глаз с отца. Он испытывал горькую сладость не только оттого, что успел получить прощение и благословение, а еще оттого, что благодаря непогоде, устроенной по воле Господа, он задержался и проводил отца в последний путь.
На следующий день одни мужики пошли на погост копать могилу, другие принялись готовить материал на могильный сруб и крест.
Хоронили всей общиной, торжественно и спокойно. Кедровую домовину, устланную стружками, несли шестеро, из числа не сродников, до самого погоста.
Мать после похорон слегла: не могла представлять себе жизнь без мужа, с которым в любви и согласии прожила пятьдесят девять лет. Лежала, время от времени приговаривая: «С кем мое солнышко взошло, с тем и закатится». Лишь изредка вставала и, с трудом подойдя к божнице, молилась, глядя на лик Христа:
– Господь, сжалься! Прошу Тебя лишь об одной милости: даруй мне смерть для воссоединения с мужем, рабом Твоим, Елисеем.
Изосим не мог надолго оставлять монастырь. Отслужив на девятый день молебен, ушел. Корней решил побыть с матерью, сорок дней молясь о прощении вольных или невольных грехов умершего. Он часами сидел рядом с матерью и, чтобы хоть как-то отвлечь ее от горестных дум, подробно рассказывал истории из того времени, когда он жил в стойбище ее отца.
Мать слушала, приложив ладошку к уху, то удивленно ахая, то одобрительно кивая головой. Порой и сама принималась вспоминать случаи из своего детства.
В один из вечеров она взяла Корнея за руку и, глядя в глаза, принялась с дрожью в голосе говорить:
– Сынок, твой Север с головы не идет. Вдругорядь всякая жуть мерещится… Уж иней сел на волосы, а ты в такую даль собрался. Ну что вы с отцом в том море-окияне потеряли?
– Так ведь то твоя мать посеяла в наших душах тягу к Северу. Все ее сказки в Студеном море заканчивались.
– Сказки – они и есть сказки. Но в жизни все не так. Это ж не в стойбище сходить. Вспомни дядю Бюэна: на что опытный, а в полынье утоп. Да и сам ты хоть и много хаживал, а вот ногу потерял… Еще о вас с Дарьей думаю. Она, гляжу, вроде оттаивает, может, у вас и наладится. Ей, что думаешь, легко одной?.. Оставайся! Очень прошу!
И такая боль прозвучала в голосе матери, что у Корнея защемило в груди. Собираясь с мыслями, он откинул со лба тронутые сединой волосы:
– Матушка, как тебе объяснить… Хорошо в скиту. Рад, что привечаете. Но все одно усидеть не смогу. У меня уже все мысли там. Ни о чем ином не думаю. Пойми, коли останусь, всю жизнь не только себя, но и вас корить буду: почему не пошел?! Поверь, это не каприз, а обдуманное решение. Ты не тревожься, не один иду, а с бывалым товарищем. Он родом из тех мест.
Мать, прикрыв глаза, долго молчала. По ее щекам тихонько текли слезы. Вытащив из-под подушки платочек, вытерла их.
– Ну что ж, сынок, коли твердо решил, твоя воля, – наконец вымолвила она. – Видимо, моя кочевая кровь тебе покоя не дает… Спаси Христос, что побыл со мной, а то ведь и жить не хотелось. Сейчас, чувствую, силенки понемногу возвращаются. Пора вставать, хозяйством заниматься. Да и Катеньке скоро помощь нужна будет. Видел, поди, – на сносях девочка.
– Вот это да! А я и не заметил, – удивился Корней.
– Смотрю на нее и не нарадуюсь – повезло Паше. Такая она проворная и внимательная. Дай Бог им обоим здоровья… За меня не тревожься, не одна ведь остаюсь. Исполняй свое и отцово мечтание.
– Спаси Христос, матушка! Знал, что поймешь.
– Корнюша, каких бы людей ты в дороге ни встретил, худа никому не желай. Худые мысли по миру погуляют и к тебе же возвернутся.
– Не переживай, матушка. Я это давно понял. Не юнец ведь – скоро, сама говоришь, дедом стану. Жаль только, что с Пашей у нас пока никак не наладится.
– А что ты хочешь? Вырос без тебя. Вас ничто, кроме крови, не связывает. Добавь сюда еще и обиду – все росли с отцами, а он без, при живом-то. Ежели хочешь наладить отношения, с семьей надо жить, а ты опять неведомо куда собрался.
– Матушка, мы же с тобой все обговорили. Ну не могу я остаться. Давай не будем об этом больше.
Корней возвратился в монастырь, когда уже вовсю томил июль. От жаркого солнца в воздухе стоял дурманящий запах багульника.
Первым пошел к Географу:
– Николай, задерживаться с выходом больше нельзя. Предлагаю сегодня же все проверить, а завтра в путь.
Когда друзья паковали поняги, от ворот донесся громкий голос Вана:
– Люди, ходи! Товар привез! Люди, ходи! Товар привез!
У ворот стояли навьюченные лошади и китаец с вежливой улыбкой на лице.
Расплатившись с торговцем за доставленный товар, Изосим провел Вана в трапезную и попросил Матрену накормить его. Та подала еду в гостевой посуде и, сев напротив, тут же принялась расспрашивать:
– Как там наши? Прибавление у кого есть?
– Прибавление есть, да ваших нет.
– Как так – нет? – Марфа аж подпрыгнула.
– На пароходе уплыли.
– Куда уплыли? Что случилось? Они ведь хорошо жили, – удивился Изосим.
– Китай новый закон: русский старовер не надо.