Король старьевщиков
Пожалуй, комната Антонетты была наименее роскошной во всем доме. Стены были выкрашены в бледно-розовый цвет, напоминавший внутренность морской раковины. Конечно, здесь были и вазы с каскадами шелковых цветов, и диваны с подлокотниками в форме свитков, обитые тканями с изображением пасторальных сцен, пастушек и ферм. Но шелковых цветов было меньше, чем в вестибюле, и Лин не заметила ни одного мраморного бюста.
Антонетта отпустила горничную короткой фразой – «Оставь нас, Магали» – и жестом велела Лин запереть дверь изнутри, прежде чем приблизиться к кровати. Волосы Антонетты были распущены; золотые кудри были почти одного цвета с шелковым постельным бельем. Она была одета в светло-голубой халат с кружевами и смотрела на Лин с унылым выражением на лице.
– У вас есть что-нибудь от головной боли, вызванной напряженным планированием помолвки, которой невеста предпочла бы избежать? – спросила она.
Лин присела в ногах кровати и начала рыться в сумке в поисках экстракта ивовой коры. Она невольно улыбнулась, прочитав заголовок книги в кожаной обложке, которая лежала раскрытой на покрывале. «Холодное сердце одинокого короля».
– Праздник состоится на следующей неделе, все по-прежнему? – сочувственно спросила Лин. – Да, мне кажется, все действительно происходит слишком быстро. А он ведь еще не приехал в Кастеллан, верно?
– Его корабль прибудет в порт через пять дней, – без энтузиазма ответила Антонетта. Потом с надеждой взглянула на Лин. – Может быть, меня свалит какой-нибудь неизвестный науке тяжкий недуг, который помешает мне встретиться с женихом? По крайней мере, в течение месяца или двух.
Лин протянула Антонетте пакетик с лекарством.
– Таким образом вы лишь оттянете помолвку и свадьбу, – возразила она. – Мне хотелось бы…
Она не закончила фразу. Она уже знала, что человек, с которым собиралась обручиться Антонетта, Артал Гремонт, был не только значительно старше ее, но и имел плохую репутацию. Кел намекал на некий поступок, настолько отвратительный, что семья Гремонта была вынуждена отослать его за море. Знатным людям Кастеллана сходили с рук всяческие проступки и даже преступления; видимо, Гремонт действительно совершил нечто из ряда вон выходящее.
Лин беспокоило также равнодушие Антонетты ко всей этой ситуации. Брак устроила ее мать; Антонетта не имела права голоса в этом вопросе и настаивала на том, что она ничего не может сделать и не в силах переубедить леди Аллейн. Лин знала, что сама Антонетта хочет лишь одного: оставаться незамужней и управлять шелковой хартией. Но Лиорада Аллейн, по-видимому, не доверяла дочери: она сказала девушке, что если та не согласится выйти замуж и продолжить род Аллейнов, то она, леди Аллейн, оставит хартию, все богатства и власть, связанные с ней, какому-нибудь дальнему родственнику, а родную дочь лишит наследства. И теперь Антонетте оставалось надеяться лишь на то, что Гремонту не больше невесты хочется вступать в брак, что он оставит ее в покое и позволит ей вести жизнь богатой дамы с Горы.
– Думаю, у него есть любовница или он вскоре ее заведет, – произнесла Антонетта. – Если он будет очень к ней привязан, то быстро перестанет обращать на меня внимание. – Она взглянула на Лин. – Как вы думаете, это возможно?
– К сожалению, не имея опыта супружеской жизни, я ничего не могу посоветовать вам насчет того, как убедить мужа завести любовницу, – ответила Лин, лукаво усмехаясь. – Возьмите это и положите под язык.
– Вы очень требовательны, – сказала Антонетта. – По крайней мере, после свадьбы я по-прежнему буду с вами видеться. Не могу представить себе мужа, который не позволил бы жене время от времени вызывать домой врача.
– Вы ошибаетесь, такие мужья существуют. Мужья, которые дурно обращаются со своими женами, – осторожно произнесла Лин. Ей приходилось лечить немало женщин, которые упорно утверждали, что получили травмы исключительно из-за собственной неуклюжести, хотя прекрасно понимали, что Лин все знает.
Антонетта презрительно фыркнула.
– Гремонт пальцем меня не тронет, если хочет остаться в Кастеллане, – заявила она. – Насилие по отношению к благородной женщине карается изгнанием, даже если виновный – ее муж.
«Жаль, что этот закон не распространяется на простых жительниц Кастеллана», – подумала Лин, но потом упрекнула себя. Пусть хоть часть женщин будет защищена, это лучше, чем ничего.
Лин решила, что пора сменить тему, и указала на раскрытую книгу, которая лежала на кровати обложкой вверх.
– Хорошая книга? – спросила она. – Напоминает название повести сказочника.
– Это о принце Коноре, – ответила Антонетта, улыбаясь уголком губ. – Вы же знаете, в большинстве историй сказочников говорится именно о нем.
Лин почувствовала, что краснеет. Она всегда краснела при упоминании о наследном принце Кастеллана; это причиняло ей массу неудобств. Она опустила голову и начала бесцельно копаться в сумке.
– Но не во всех, я уверена.
– Именно во всех, – возразила Антонетта. – «Семь скелетов семи невест принца», «Принц с ледяным сердцем в золотой короне», «Принц в шелках и дама в лохмотьях» и еще «Жестокие законы испорченного принца»…
– По-моему, слишком длинные названия, – заметила Лин.
Антонетта пожала плечами.
– Всем нравятся принцы, особенно холостые. – Она принялась пристально рассматривать свои ногти. – Хотя ему недолго осталось быть холостяком, свобода скоро закончится.
Услышав это, Лин вздрогнула и подняла голову.
– Что вы имеете в виду?
– Скоро состоится помолвка Конора, – пояснила Антонетта, внимательно наблюдая за выражением лица Лин. – Все уже организовано. Он женится на Анжелике из Кутани.
Лин больше ничего не слышала из-за шума в ушах. Она вдруг вспомнила последний раз, когда она видела принца – в его карете, за воротами Солта. Вспомнила его последние слова, обращенные к ней.
«Тогда я проклят. Я проклят и вечно буду думать только о тебе. О женщине, которая считает меня презренным мерзавцем. Тщеславным мальчишкой, которому обязательно надо красоваться перед другими. О женщине, пострадавшей из-за этого тщеславия».
У нее не было возможности обдумать эти слова. И не было возможности сказать ему, что она не считает его «презренным мерзавцем». Через несколько часов после их расставания произошло это – резня. Кровопролитие в Сияющей галерее. «Великое Предательство». Нападение на Маривент получило множество имен. Оно случилось в ту ночь, когда Лин объявила себя Возрожденной Богиней, а корабли Дома Ровержей сгорели в гавани Кастеллана. Проснувшись на следующее утро, она увидела черные флаги на стенах Маривента, услышала погребальный колокольный звон, доносившийся из города, и подумала, что все это как-то связано с ней – с ее преступлением, с ее ужасной ложью.
«Я Возрожденная Богиня».
Но, разумеется, все было совсем не так. Майеш пришел к ней домой. Он выглядел ужасно, глаза провалились, лицо осунулось, и ей показалось, что он за одну ночь постарел на десять лет. Глядя на нее в упор, он произнес слабым, охрипшим голосом: «Бойня во Дворце. А теперь еще и это». У него не было сил даже гневаться на нее, так он устал.
Она заварила ему карак, чай с пряностями, и заставила рассказать обо всем, что произошло на Горе: о нападении, о смерти маленькой принцессы из Сарта, о том, что теперь будет с отношениями между Сартом и Кастелланом… И все это время она из последних сил сдерживалась, чтобы не выпалить: «Что с ним? ОН НЕ РАНЕН? У принца все хорошо?»
Она не имела права спрашивать об этом. Не имела права беспокоиться и о Келе, хотя судьба Ловца Мечей тревожила ее. Она спрятала руки под столом, чтобы дед не заметил, как они дрожат.
«Мы не можем позволить себе войну, – сказал он, и она поняла, что он говорит не о Кастеллане, а об их народе, об ашкарах. – Если на Кастеллан нападет другое государство, люди испытают потребность очистить страну изнутри. Они начнут спрашивать себя: а кто они такие, эти ашкары, которые живут среди нас, но не являются частью нашей нации? Может быть, им безразлична судьба Кастеллана? Может быть, они готовы предать нас?»
«Никто не обвинит нас в предательстве. Ты столько сделал для них, заи. Благодаря тебе они многое приобрели, даже за последние двадцать лет…»
Он посмотрел ей в глаза. Его взгляд был жестким.
«Ты говоришь сейчас как моя внучка Лин или как Возрожденная Богиня?»
У Лин пересохло в горле, и она с трудом сглотнула.
«Я могу все объяснить…»
«Не надо, – перебил он. – Я не понимаю, чего ты надеешься этим добиться, но молчи. Лучше, если я ничего не буду знать».
И в тот момент ей все стало ясно. Возможно, ее дед и махарам терпеть друг друга не могли, но в одном они были согласны: Лин Кастер не являлась Возрожденной Богиней, и ее ложь могла принести им всем только неприятности.
– Лин, – взволнованно произнесла Антонетта, – о чем вы думаете? – Она подалась вперед. – Неужели новость насчет Конора… неприятна вам?
– У меня однажды был пациент, которому воткнули шило в глаз, – ответила Лин. – Так что мало найдется вещей, которые мне неприятны.
– Очень хорошо, потому что у меня к вам есть просьба. И, возможно, вам не понравится то, о чем я попрошу.
– Не понравится? В каком смысле?
– Я хотела бы, чтобы вы пришли на праздник в честь моей помолвки…
– О нет, – воскликнула Лин и даже отпрянула. – Больше никаких праздников на Горе. Последний…
– Я слышала, вы очень хорошо танцуете, – продолжала Антонетта.
Лин внимательно посмотрела на нее, но широко раскрытые глаза аристократки выражали только неподдельное волнение.
– Мне нужен рядом человек, который сочувствует мне, Лин. Человек, который на моей стороне.
– А как же Келлиан? – спросила Лин. – Разве он не будет присутствовать?
Пришла очередь Антонетты отвести взгляд.
– Ну… да, но он будет в свите принца. Конор любит, когда друзья сопровождают его на приемах.
«Ну разумеется», – опомнилась Лин. Конор будет на этом празднике. При мысли о том, что она увидит его, ей захотелось бежать и спрятаться, но новый, властный внутренний голос прошептал: «Иди. Иди туда и встреться с ним лицом к лицу. Вскоре ты предстанешь перед эксилархом и Санхедрином. И в тот момент тебе нельзя будет думать о принце Кастеллана. Так что посмотри на него в последний раз и забудь о нем навсегда».
– Прошу вас, – говорила Антонетта. – Я одолжу вам одно из своих платьев. Любое, какое захотите. Вы будете неотразимы.
«Тебе будет проще расстаться с принцем навсегда, если в качестве доспехов на тебе будет роскошное платье», – сказала себе Лин.
– О, что ж, хорошо, если вы действительно нуждаетесь во мне, Ана, – произнесла она и натянуто улыбнулась. – Конечно, я приду.
«ВСЕ ХОРОШЕЕ ИСХОДИТ ОТ БОГОВ. ВСЕ ДУРНОЕ ИСХОДИТ ОТ ЛЮДЕЙ».
Взгляд Кела против его воли то и дело возвращался к словам, выложенным золотой мозаикой на куполе Палаты Солнечных Часов. Три месяца назад, когда главы Великих хартий Кастеллана в последний раз встречались здесь, он смотрел на сверкающие буквы равнодушно, но сегодня это изречение казалось ему зловещим.
Он сам толком не знал почему. В конце концов, объявление Конора было принято лучше, чем ожидал Кел. Конечно, услышав новость о помолвке, люди запротестовали. Кел уловил обрывки возмущенных фраз, возражения – вообще-то мы очутились в таком положении именно потому, что ему вздумалось жениться, – жалобы и недовольство тем, что принц ни с кем не посоветовался. Конор терпеливо ждал, пока стихнет шум. Было видно, что равнодушное выражение лица дается ему с трудом; оно было непривычным, как новый сюртук.
Когда аристократы замолчали, он произнес:
«Нашему новому союзнику известно о ситуации с Сартом. Нам пообещали приданое в размере ста тысяч крон и возможность пользоваться их флотом в случае войны. У них имеется десять тысяч военных кораблей. У Сарта нет ни одного; им придется просить, брать напрокат или похищать суда, и если они решатся на это, то, подойдя к нашей гавани, увидят десятки кораблей, готовых разнести их в щепки».
Его глаза превратились в серебряные щелочки, и Кел подумал о том, сколько времени и сил было потрачено на подготовку к этому моменту. Бессонные ночи, размышления о том, правильно ли он поступает. Совещания с Майешем, долгие часы, проведенные в Северной башне с советником и легатом над картами, бесконечными картами, утыканными булавками. Каждая булавка была подразделением армии. И на каждую булавку, означавшую отряд солдат Кастеллана, приходилось в десять раз больше булавок, означавших отряды армии Сарта.
В конце концов всем стало ясно, что у принца просто нет выбора.
Первым заговорил Казалет. Вполне естественно, подумал Кел; остальные главы семейств почти всегда соглашались с его мнением.
«Решение, достойное восхищения, монсеньер, – произнес он, – и, очевидно, принятое ради блага Кастеллана».
Если кто-то и собирался спорить с принцем, то после этих слов все недовольные прикусили языки. На лице Киприана Каброля было написано удовлетворение.
«Блестяще, – поддакнул он. – Сарт не выстоит под натиском объединенных сил. Они вообще не осмелятся выступить против нас».
Даже леди Аллейн не возражала. В конце концов, Антонетта была обручена, и Лиорада не могла больше надеяться выдать ее за Конора. Она рассталась с мечтой породниться с королевской семьей и смирилась с тем, что ее дочь будет просто очень, очень богатой.
Кел в глубине души надеялся увидеть Антонетту на совещании, но она не пришла. Он редко встречался с ней после того, как узнал о ее помолвке – об этом было объявлено всего через неделю после убийств в Сияющей галерее. Она больше не появлялась во Дворце, а когда Кел увидел ее однажды вечером в особняке Кабролей, она лишь улыбнулась неестественно радостной улыбкой и сообщила, что подготовка к свадьбе отнимает уйму времени. Она не думала, что на нее свалится столько хлопот, и, как он считает, ничего страшного не будет, если алтарь украсят розовыми розами? На языке цветов Кастеллана они означают непостоянство, но розовые розы – ее любимые…
Он не знал, как ему удалось уйти от нее, не сказав ничего такого, о чем он мог пожалеть впоследствии. Он все еще помнил, как несколько месяцев назад она умоляла его сделать что-нибудь, помешать этому браку – но в тот момент на нем был талисман. Антонетта приняла его за Конора. С ее точки зрения, Кел не мог знать о том, что сначала она была против брака с Гремонтом. Он не мог упомянуть об этом, не изменив своей клятве Ловца Мечей.
Внезапно ему ужасно захотелось бежать из Палаты Солнечных Часов, выйти на свежий воздух. Заседание окончилось, и аристократы обступили Конора. За спинами людей, пытавшихся привлечь внимание принца, Кел видел только яркое алое пятно, его бархатный плащ, и мерцающий рубин в короне.
Какое-то движение у двери привлекло его внимание. Легат Джоливет, командир Эскадрона стрел. Келу казалось, что после событий в Сияющей галерее в его волосах прибавилось седины, черты лица стали более угловатыми, орлиный нос заострился. Он мало говорил во время заседания, хотя постоянно был рядом с принцем все эти месяцы, давал ему советы и был подробно осведомлен обо всех его действиях. В ужасные дни, которые последовали за жестоким убийством сартской принцессы, ее телохранителя и двух послов, Маривент, затаив дыхание, ждал известий из Сарта. Именно Джоливет предложил продемонстрировать честность и открытость и немедленно отправить сообщение в Сарт с описанием происшедшего – с правдивым описанием, подчеркнул он; он напомнил о том, что убийства скоро будет обсуждать вся страна, рассказы дойдут до Аквилы, и король без труда уличит Аврелианов во лжи. Они солгали лишь в одном: дали понять, что письмо было собственноручно написано королем Кастеллана. Письмо написал Конор и подписался именем отца.
Ответ из Аквилы был коротким и холодным. Король Леандро д’Эон писал, что Сарт отдал свою принцессу королевской семье Кастеллана со всеми положенными формальностями. Луиза погибла на территории Маривента, и в этом был виноват Кастеллан. Чтобы избежать войны, Аврелианы должны были уплатить выкуп за убийство.
Король Сарта требовал миллион крон. Даже Майеш изменился в лице, услышав эту цифру. «Он издевается! – воскликнул советник. – Даже если вы продадите весь Кастеллан, вы не выручите такой суммы. Ни одна страна, за исключением, может быть, Кутани, не в состоянии отдать столько золота и выжить».
«Д’Эон просто дает нам понять, что хочет войны, – устало произнес Конор. – Он предлагает нам выход, но это не настоящее предложение».
«И не настоящий выход, – добавил Джоливет. Он обвел взглядом присутствующих. Его лицо было бесстрастным, как всегда. – Мы не будем платить. Мы найдем другой путь».
И они нашли другой путь, хотя непохоже было, что Джоливет обрадовался очевидному успеху их плана. Он кивком велел Келу следовать за собой и вышел из зала.
Кел протиснулся сквозь толпу к дверям и вышел из Звездной башни. Был жаркий, безоблачный день, солнце сияло ослепительно. Над городом, раскинувшимся у подножия Горы, висела золотая дымка, а океан превратился в далекое зеленое пятно.
Он нашел Джоливета в тени стены, окружавшей Сад Королевы. Лицо старого солдата было похоже на маску. Он был одет в красную с золотом форму, на пальце сверкала печатка со львом. Когда Кел приблизился, Джоливет вполголоса произнес:
– Насколько я понимаю, ты перескажешь в Особняке все, что услышал на совещании.
– Не вижу причин скрывать новость, – заметил Кел. – Скоро о помолвке будет говорить весь город, Король Старьевщиков так или иначе узнает обо всем.
Джоливет пробурчал что-то неразборчивое и скрестил руки на груди.
– Итак, ни ты, ни твои друзья пока ничего не добились.
У Кела едва не вырвался язвительный ответ. Из всех обитателей Кастеллана он в последнюю очередь выбрал бы легата Джоливета в качестве поверенного своей тайны – участия в делах Черного особняка. Но у него не было выбора. Джоливет почти что приказал ему объединиться с Королем Старьевщиков, надеясь с помощью преступника узнать, кто стоял за кровопролитием в Сияющей галерее.
Кел принадлежал Дворцу; он был собственностью Дворца. Если Джоливет отдавал ему приказ, он не мог отказаться его выполнять – это было равносильно бунту. Он, конечно, мог бы пойти к Конору, но в глубине души был согласен с легатом. Кто бы ни организовал нападение на Галерею, его целью были не дипломаты из Сарта, а человек повыше рангом.
Кел погнался за одним из наемных убийц и чуть не поймал его – или ее – на крыше здания. Он до сих пор помнил фигуру в черном, фигуру без лица, которую невозможно было узнать; он не понял даже, мужчина это или женщина. Он помнил, как застыл на краю крыши с мечом в руке и, не веря своим ушам, слушал шипение убийцы.
«Ты стоишь на пороге исторических событий, Ловец Мечей. Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов».
Конор был единственным ребенком короля, который, в свою очередь, был единственным выжившим из трех сыновей своего отца. Конец Дома Аврелианов мог наступить только со смертью Конора, а Кел дал клятву предотвратить гибель принца. Даже если для этого необходимо было выполнять приказ Джоливета, лгать принцу, хранить в тайне свое «расследование». Даже если для этого необходимо было объединиться с Королем Старьевщиков, самым известным и могущественным преступником Кастеллана.
– Мы продвигаемся вперед очень медленно, – ответил Кел. – Мы гоняемся за призраками. Никто ничего не знает о нападавших. В ту ночь погибло не менее тридцати мужчин, но в городе тишина, никто не ищет пропавших людей, никаких слухов. А Королю Старьевщиков известны все городские слухи.
Джоливет снова заворчал про себя.
– Ничто не происходит на ровном месте, без предупреждения, – сказал он. – Предупреждение просто может быть не таким, каким ты его себе представляешь. Ты должен обращать внимание на все необычные события в городе. На все, что не укладывается в общую картину.
Он бросил взгляд в сторону дверей Башни; на пороге появились Киприан Каброль, Джосс Фальконет и Люпен Монфокон и, разговаривая о чем-то на ходу, направились по гравийной дорожке в сторону Сада Королевы.
– Каброль, – хрипло пробормотал Джоливет. – Что ты о нем думаешь?
Кел помедлил немного, прежде чем отвечать, и внимательно взглянул на приближавшихся мужчин. На фоне белых башен Маривента они напоминали экзотических птиц с ярким оперением. Монфокон был, как всегда, разряжен по последней моде, в ярко-желтые брюки и дублет; Кел мысленно сравнил его с иволгой. Джосс был в красном, как птица-кардинал, но его костюм был расшит змеями медного цвета. Рядом с ними Каброль казался неприметным, но у его темно-серой куртки была подкладка цвета оперения зимородка, и ее было видно, когда он жестикулировал и широкие рукава спадали до локтей.
– Трудно доверять ему, зная, каким образом он заполучил хартию красителей, – тихо ответил Кел.
Еще три месяца назад монополия на импорт и торговлю красителями в Кастеллане принадлежала семье Роверж, наследник которой, Шарлон, был одним из близких друзей Конора, вместе с Джоссом и Люпеном. В ночь бойни в Сияющей галерее все корабли Ровержей, стоявшие на якоре в гавани Кастеллана, сгорели, и семья лишилась состояния. Через несколько дней они покинули Гору, захватив с собой лишь самое необходимое; их дворец и прочее имущество были проданы, чтобы покрыть огромные долги. Сама хартия отошла короне и Совету; позднее ее передали семье, выбранной Казалетом (и одобренной королем в теории и Конором – на практике). Это была семья Кабролей, крупных торговцев чернилами.
Семья состояла из трех человек: Киприана, старшего сына, Беатрис, его сестры, и их престарелой матери, которая редко появлялась в обществе после перемен, происшедших в их судьбе. Киприан был недурен собой, но держался надменно и, казалось, считал чем-то само собой разумеющимся тот факт, что ему передали управление одним из самых выгодных предприятий Кастеллана. И, возможно, у него были на то причины. Обсудив с Лин пожар в гавани, Кел нашел Майеша в Северной башне и загнал его в угол. «Мы ведь все знаем, что это Каброль сжег корабли Ровержей, верно?»
«О да, – ответил Майеш. Когда Кел пришел, старик изучал карту Сарта. Она была утыкана разноцветными булавками, но Кел не знал, что означают цвета. – Это ни для кого не секрет, Келлиан».
«И никто ничего не предпримет?»
«У семьи Ровержей было много врагов. – Майеш передвинул булавку. – Они разоряли и заставляли покинуть страну всех, кого считали своими конкурентами; Каброли были лишь последними из жертв, но первыми, кто решился дать отпор. Если бы не высокое положение Ровержей, они уже давно сидели бы в Ловушке. Многие люди на Горе и члены торговых гильдий считают, что Бенедикт получил по заслугам. – Советник с любопытством взглянул на Кела. – А как, по-твоему, Хартии переходят из рук в руки?»
«Только не так, – ответил Кел. Он представил себе гавань, освещенную светом пожара, пятна красителей, расплывающиеся на поверхности, морскую пену, окрашенную в желтый, алый, бирюзовый и лиловый цвета. Еще много дней после той ночи небо над Кастелланом было затянуто дымом, и закаты в городе были красными, как кровь. Победное знамя Кабролей. – Возможно, сейчас они обладают властью, но люди не забудут, каким образом они пробились наверх. Рано или поздно они поплатятся».
Майеш едва заметно улыбнулся. «Проницательное замечание, Кел. Ты назвал одну из причин, по которым аристократы ради захвата хартий не взрывают чужие корабли направо и налево».
«А что, существует и другая причина?»
«Черный порох очень дорого стоит», – усмехнулся Майеш и вернулся к своей карте.
– Анджуман! – крикнул Джосс. Он улыбался своей обычной ленивой, легкомысленной улыбкой. – Я так понимаю, ты уже знал, какую великую новость собирался сообщить нам Конор, а? Неудивительно, что ты клевал носом на заседании. Никаких сюрпризов для тебя там не было.
Кел сделал себе мысленную заметку: попрактиковаться в «спокойном, но заинтересованном» выражении лица. Очевидно, оно было не вполне убедительным.
– Да, я знал. Конору нелегко было принять это решение. Он долго сомневался.
– Вполне естественно, – хмыкнул Монфокон. Желтый костюм резко контрастировал с его смуглой кожей и буквально слепил глаза. – Один раз он уже чудом избежал тяжких оков брака. А теперь по собственной воле идет обратно в тюрьму.
– Конор редко просто идет куда бы то ни было, – возразил Джосс. – Я бы сказал, что он широкими шагами спешит в тюрьму с весьма целеустремленным видом. – Он обернулся к Джоливету. – Вы не согласны со мной, легат?
Джоливет буркнул что-то себе под нос насчет необходимости проверить посты, развернулся и ушел.
Каброль смотрел ему вслед, приподняв бровь.
– Приятный собеседник, – сухо заметил он. У него была необычная внешность: темные глаза в сочетании с волосами цвета красной черепицы Кастеллана. – Я люблю компанию солдат в таверне, но легат, судя по всему, является исключением из правил.