Птица счастья

Глава 1. Экстаз

Валенки полетели первыми.

Один сразу исчез между этажами, мелькнув красным пятном на фоне серого дома напротив. Второй ударился о наружный блок кондиционера, перевернулся и остался лежать на узком металлическом козырьке, словно передумал умирать раньше хозяйки.

Дина сидела на подоконнике лестничной площадки шестнадцатого этажа и смотрела, как первые лучи восходящего солнца касаются стёкол соседних многоэтажек. В отражениях медленно разливался светлый, тёплый мёд. Рассвет был почти миражом для столицы, где зимой небо срасталось с землёй серыми швами туч, и потому каждое утро с солнцем можно было считать маленьким чудом. Сейчас Дина принимала его как письмо, вложенное в небо именно для неё, хотя адресат, судя по обстоятельствам, собирался выбыть до получения.

В длинной белой пижаме из тонкого шёлка и кружевном кимоно с широкими рукавами она слишком контрастировала с пыльным подъездным окном, облупленной краской и чужим окурком в углу. Казалась световой голограммой, случайно осевшей на подоконник между пятнадцатым и шестнадцатым этажами. Снег касался босых ступней, уже переставших чувствовать холод, а Дина с почти детским любопытством наблюдала, как шёлк на коленях вспыхивает жемчужным блеском в такт дыханию солнца за облаками.

Туч было так много, что не верилось, будто свету вообще удастся вырваться наружу. Но он всё же пробивался, тонкий и настойчивый, медленно скользил по фасадам, заново рисуя их очертания. От его прикосновения серые многоэтажные глыбы начинали дышать, бетон становился чуть мягче, окна вспыхивали одно за другим, и дома, ещё минуту назад похожие на огромные надгробия, возвращались к жизни.

«Мы с домами просветляемся», - подумала Дина и улыбнулась.

Улыбка была слабой и совершенно не соответствовала ситуации.

Несколько минут назад она собиралась умереть.

Не в привычном смысле, когда человек пишет подруге «всё, больше не могу», а через пять минут заказывает доставку и ставит телефон на зарядку. Дина действительно поднялась на последний этаж, дёрнула дверь, ведущую к чердаку, обнаружила новый замок, спустилась на одну площадку, распахнула окно и села на подоконник. Подвинулась ближе к краю, опустила ноги наружу и почувствовала, как пушистые валенки соскальзывают один за другим.

Крыша оказалась закрыта. Дом, видимо, был лучше подготовлен к её смерти, чем она сама.

Тело уже подалось вперёд, когда внутри прозвучал вопрос:

«Зачем ты хочешь всё прекратить, даже не попытавшись поменять?»

Голос был её собственным и одновременно чужим. Не ангельским, не торжественным, не исполненным высшей мудрости. Скорее раздражённым, как у человека, который несколько часов наблюдал за неверным решением задачи и наконец не выдержал.

Дина вцепилась в оконную раму. Одна ступня сорвалась ниже, живот резко свело, запоздалый страх ударил в грудь. Она подтянулась, отодвинула бёдра от края и замерла, тяжело дыша.

И тогда увидела свет.

Теперь, когда всё уже почти закончилось, она жадно смотрела на него и пыталась понять, что именно удержало её внутри жизни. Вопрос? Страх? Невовремя закрытая крыша? Или первый луч, прорезавший тучи и коснувшийся окна дома напротив?

Скорее всего, луч плюс адреналин.

Математическое образование и логический склад ума немедленно предложили эту версию, аккуратную и вполне достаточную. Свет преломился в стекле, прошёл сквозь морозную дымку, соединился с синевой зимнего утра, а мозг, измученный бессонницей и отчаянием, собрал из бликов то, чего не существовало.

Золотисто-синюю птицу.

Сначала в воздухе дрогнула тонкая золотая полоса. Синева вокруг неё стала глубже, обрела плотность и движение. Свет раскрылся широкими крыльями, и Дина увидела птицу, словно сотканную из первого луча и остатков ночи. Золотые перья вспыхивали по краям, синее тело почти растворялось в небе, но глаза были тёмными, спокойными и живыми.

Птица ничего не говорила. Не обещала, что всё исправится, не советовала полюбить себя и не предлагала приобрести авторский курс спасения от отчаяния в трёх тарифах.

Она просто раскрыла крылья.

В центре Дининой груди возникло тепло. Не слева, где полагалось находиться сердцу, и не у самой кожи, а глубже, в середине грудной клетки. Тепло разрасталось, проходило сквозь рёбра, раскрывалось вперёд, к городу, и одновременно назад, между лопатками, где годами хранилось напряжение, не замечаемое до тех пор, пока не начало отпускать.

Сначала стало больно, как бывает, когда кровь возвращается в затёкшую руку. Затем внутри будто освободилось огромное пространство. Дина вдохнула и почувствовала воздух не только лёгкими. Он проникал в грудь, спину, живот, руки, поднимался к голове и рассыпался сотнями тёплых искр.

То щемящее чувство бесполезно прожитой жизни, которое два часа назад заставило её рыдать в темноте на кухне, отступило так быстро, будто происходило давно и с кем-то другим. Ничего не изменилось. Алекс всё ещё не хотел ребёнка. Ей всё ещё было тридцать шесть. Десять лет нельзя было вернуть и прожить иначе. Тело не перестало болеть, а врач не позвонила с сообщением, что мигрень, кровотечения и скачки давления были досадным недоразумением.

Но боль внезапно перестала быть всей жизнью.

Рядом с ней существовали свет, воздух, город, нелепый красный валенок на козырьке и огромная золотисто-синяя птица, которая держалась в небе, почти не взмахивая крыльями.

Дина ощущала радость и удовлетворение, похожие на детский восторг или очень хороший секс.

«Даже лучше, - подумала она. - Хороший секс обычно требует второго участника, а здесь потрясающая экономия ресурсов».

Смешок вырвался сам и сразу превратился в всхлип.

Ощущения были настолько настоящими, что хотелось верить: птица действительно возникла в зимнем небе и спасла её. Хотя, возможно, все чудеса так и происходят. Нагромождение в одном месте и времени маловероятных совпадений. Первый луч, отражение в стекле, три бессонные ночи, закрытая крыша, сорвавшиеся валенки, адреналин и вовремя заданный вопрос.

То ли чудо, то ли случайность.

Птица исчезла незаметно. Не взмахнула крыльями и не растворилась в сиянии. Просто в какой-то момент её уже не было. Остались золотые окна, синее небо и странное движение за спиной, словно там долго находилось что-то сложенное, а теперь впервые попробовало расправиться.

Босые ноги замёрзли окончательно. Дина осторожно подтянула их внутрь. Стоять получилось не сразу, колени дрожали, ступни почти не слушались, кимоно зацепилось кружевом за оконную ручку, и несколько секунд она беспомощно дёргалась, привязанная к месту несостоявшейся смерти дорогой итальянской вещью.

Прекрасно, - пробормотала Дина, отцепляя рукав. - Даже уйти из жизни без ущерба гардеробу не получилось.

Спускаясь на свой этаж, она держалась за перила. Ступени отзывались под ногами тихими ударами, похожими на пульс. С каждым шагом возвращались ощущения: покалывание, боль, холод. Обыденность собирала её обратно по частям.

Дверь в квартиру открылась бесшумно.

Три недели назад Алекс уехал отсюда с двумя чемоданами, коробкой книг и выражением человека, которого лишили законного имущества без суда и уведомления. Квартира принадлежала Дине задолго до их встречи, но за десять лет он привык говорить «наш дом», «наша спальня», «наша кухня» и «наш диван», особенно если речь шла о чём-то приятном. Неудобное оставалось Дининым: её здоровье, её тревога, её возраст, её желание иметь ребёнка.

После отъезда Алекса пространство не опустело. Оно обнажилось.

На стене осталось светлое пятно от его фотографии. На полке пылился штопор, который он выбирал полтора часа, потому что «вещи для удовольствия не терпят суеты». В ванной стоял запасной флакон его шампуня, пахнущий хвоей. В нижнем ящике лежали мужские носки, не замеченные при сборах. Десять лет нельзя было упаковать в два чемодана, они продолжали обнаруживаться в самых неподходящих местах.

Телефон на кухонном столе вспыхнул.

Алекс.

За ночь пришло девять сообщений. Первые были нежными.

«Дин, ответь. Я переживаю».

Следующие разумными.

«Мы десять лет вместе. Нельзя перечеркнуть всё после одного разговора».

Потом раздражёнными.

«Ты опять доводишь ситуацию до абсурда».

Последнее снова звучало заботливо:

«Я понимаю, что тебя напугали врачи. Но нельзя принимать решения в таком состоянии».

Он умел заключить любую Динину реальность в слова, после которых она сама начинала сомневаться, действительно ли находилась внутри неё.

Обрывки последнего разговора всплыли вместе с холодом в ногах.

«Я больше не буду принимать таблетки».

«Что значит не будешь?»

«Именно это. Не буду».

«После десяти лет ты решила внезапно изменить правила?»

«Не я решила. Моё тело».

«Тогда подбери другой препарат».

Она подбирала. Один вызывал кровотечения, на другом голова раскалывалась так, что перед глазами возникали мерцающие зигзаги, третий превращал каждый месяц в лотерею, где призом становился день без боли. Последняя врач говорила спокойно, не драматизируя. Старые препараты продолжать нельзя. Новый тоже не подошёл. Можно обсуждать другие способы.

Дина обсудила.

«Ты знаешь, что я не люблю презервативы».

«Я не люблю кровоточить по две недели».

«Почему из-за твоих проблем со здоровьем страдать должен я?»

А потом, когда она спросила о ребёнке, прозвучало знакомое:

«Я не готов».

Семь лет назад он тоже был не готов. Тогда они прожили вместе три года, и срок беременности был совсем маленьким. Настолько маленьким, что окружающие легко находили слова, превращающие ребёнка в неточность, задержку, скопление клеток и медицинскую проблему, которую можно устранить до того, как она успеет стать настоящей.

Алекс говорил, что просит только немного времени.

Потом вернулся с цветами, плакал, прижимался лицом к её животу, уже пустому, и обещал, что позже они обязательно станут родителями.

Семь лет спустя его «позже» всё ещё не наступило.

Зато наступили мигрень, давление, кровь между циклами и день, когда Дина впервые увидела всю конструкцию целиком. Его право не хотеть ребёнка оставалось неприкосновенным. Ответственность за то, чтобы ребёнок не появился, помещалась внутрь её тела. Когда тело отказалось поддерживать прежний порядок, виноватой оказалась она.

Алекс считал, что Дина ушла из-за одной неудачной фразы.

Дина тоже хотела бы так считать. С одной фразой можно было разобраться, простить её, объявить сказанной в раздражении. Значительно труднее было признать, что фраза лишь осветила десять лет, как вспышка освещает комнату, в которой давно живёшь и впервые замечаешь трещины.

Телефон снова загорелся.

«Я приеду вечером. Нам надо поговорить».

Дина перевернула его экраном вниз.

Несколько часов назад она плакала именно здесь, на кухне, сидя на полу у стеклянного шкафа. Не потому, что Алекс ушёл. Она сама попросила его уйти. Не потому, что разлюбила. В этом и заключалась проблема: она продолжала любить человека, рядом с которым больше не могла оставаться, не предавая себя.

Дина не хотела умереть из-за мужчины.

Она не понимала, как жить дальше, признав, что семь лет ожидала ребёнка от человека, который семь лет надеялся, что её желание пройдёт.

Не понимала, как смотреть на своё тело и не видеть в нём изношенный механизм, который слишком долго обслуживал чужой страх.

Не понимала, кем станет без отношений, занимавших почти треть её жизни.

Не понимала, как объяснить матери, что ушла от хорошего, образованного, непьющего мужчины, который любил её и всего лишь не хотел детей, презервативов и последствий собственных решений.

Ей казалось, что впереди нет ни одного пути, на котором не пришлось бы отказаться от какой-то части себя.

Теперь путь всё ещё не появился. Но в теле сохранилось тепло, словно маленькая золотая точка продолжала гореть в самой середине груди.

Дина не стала отвечать Алексу. Прошла в спальню, сбросила мокрое кимоно и нырнула под одеяло. Бессонница исчезла вместе с отчаянием. Сон пришёл сразу, плотный и ласковый.

Ей снилась птица.

Она стала огромной, почти космической. Золотые перья вспыхивали, как праздничный салют, синие растворялись в звёздном пространстве, и невозможно было понять, где заканчиваются крылья и начинается небо. Птица летела рядом с Диной, а потом их движения соединились. Не Дина сидела на её спине, не птица несла её. Они стали одной светящейся спиралью, проходили между звёздами, ныряли в золотистые потоки и снова поднимались.

Тёплая волна рождалась внизу живота, медленно проходила через всё тело, раскрывала грудь и пространство между лопатками, рассыпалась в голове сотнями фейерверков. Дина смеялась во сне. Ей было легко, тихо и почти неприлично хорошо.

Проснулась она с ощущением, будто всё ещё летит.

Свет двигался по стене спальни. Простыни пахли лавандой, тело отзывалось не болью и не тяжестью, а гладью, тёплым остатком сна. Дина посмотрела на часы. Она проспала чуть больше трёх часов, но чувствовала себя так, словно вернулась из отпуска, где никто не писал в рабочий чат, не просил срочно согласовать бюджет и не объяснял, почему её здоровье создаёт неудобства окружающим.

Чудеса продолжаются, - сказала она потолку. - Осталось понять, что именно теперь менять.

Поскольку ничего крупного и судьбоносного в голову не пришло, Дина решила начать со шкафа. Это было слабее новой жизни, но заметно проще в реализации.

Она открыла створки. Пальто висели по длине, блузки переходили от слоновой кости к ночному синему, платья были распределены по степени официальности. Каждая вещь знала своё место, словно подписала с хозяйкой контракт о порядке и персональной ответственности.

В нижней части шкафа стояла папка с документами. Дина вытащила дипломы, сертификаты, старые рекомендации и папку с надписью «Личное», в которой хранилось всё, для чего не нашлось подходящего рабочего раздела.

Из красного диплома выпал сложенный вчетверо лист.

Потрёпанные края, карандаш, крупный детский почерк.

«Мои цели».

В одиннадцать лет Дина уже умела составлять планы. Это многое объясняло и слегка пугало.

Стать руководителем.

Объехать весь мир.

Купить квартиру.

Выучить английский.

Написать книгу.

Родить троих детей.

В сорок лет преподавать йогу в собственном центре в горах у моря.

Дина перечитала последнюю строчку дважды.

Ага, - сказала она. - Я, железная леди, руководитель с большой буквы «р-р-р-р», повелительница совещаний и учитель йоги в горах.

Смех пришёл неожиданно. Сначала короткий, затем всё сильнее. Она смеялась над серьёзностью одиннадцатилетней себя, над центром в горах, над морем, которое непременно должно было находиться рядом, и над тем, что до сорока оставалось четыре года, а проект очевидно выбился из графика.

Слёзы брызнули из глаз. В боку закололо так, что пришлось сесть на пол.

Большая часть списка была выполнена. Дина приехала в столицу без денег и связей, закончила университет, сделала карьеру, руководила большим департаментом и зарабатывала достаточно, чтобы не спрашивать цену вещей, которые ей действительно нравились. Она любила работу, а работа отвечала взаимностью, хотя любовь эта регулярно требовала двенадцатичасового присутствия и периодически звонила по выходным.

Дина путешествовала, ходила в театр, на концерты и выставки. Добавляла по одному дню к праздникам, выезжала в аэропорт прямо из офиса, работала из залов ожидания, спала в самолётах и чистила зубы в общественных туалетах.

«Хороший тайм-менеджмент и никакого волшебства», - говорила она, когда знакомые удивлялись, как она всё успевает.

Теперь выяснилось, что волшебство всё-таки нашло её. Просто выбрало сомнительное место и крайне нервную форму знакомства.

Телефон зазвонил.

Мама.

Дина посмотрела на экран и едва не сбросила звонок, но всё же ответила.

Ты дома? - спросила мать без приветствия.

Дома.

Алекс мне звонил.

Конечно.

Зачем?

Переживает. Говорит, ты опять не отвечаешь. Дина, нельзя так обращаться с человеком, с которым прожила десять лет.

Я попросила его не звонить тебе.

А кому ему звонить? Ты его выгнала из дома.

Из моей квартиры.

Вот поэтому у тебя всё и рушится. Ты всё делишь на своё и чужое. Семья так не строится.

Дина посмотрела на детский список. «Родить троих детей» было написано особенно старательно, с обведённой буквой «т».

Мам, я не хочу сейчас это обсуждать.

Конечно. Ты никогда ничего не хочешь обсуждать, когда речь идёт не о твоих желаниях.

О чьих желаниях мы говорим?

Алекс говорит, что врачи тебя напугали, ты прекратила пить таблетки и поставила ему ультиматум насчёт ребёнка.

Дина закрыла глаза.

Версия Алекса уже успела одеться, позавтракать и добраться до матери раньше неё.

Я не могу продолжать их принимать.

Сейчас столько препаратов.

Мне не подходят.

Все?

Те, которые я пробовала.

Значит, есть другие способы.

Есть. Алекс их не любит.

Мать помолчала.

Мужчины действительно не любят презервативы.

А женщины обожают мигрень и кровотечения. Просто редко признаются.

Зачем ты со мной так разговариваешь? Я пытаюсь помочь.

Чем?

Сохранить твою семью. Я всю жизнь мечтала, чтобы у тебя всё получилось иначе, чем у меня.

Дина почувствовала, как между лопатками снова собирается знакомый зажим.