Падальщик

— Положи!

Клим достал из кармана тряпку, обернул ею пальцы, аккуратно снял верёвку со скелета. Камень лёг в ладонь. Он был тёплым, как живое. Лёгким, как пустота. Огонёк внутри мигнул ещё раз и угас, но Клим чувствовал, что тот не исчез. Он просто притих. Ждал.

— Продать можно, — тихо сказал Клим. — Такое за хорошие деньги уйдёт.

— Шеф, — Мокрица говорила почти без звука. — Я тебя прошу. Брось. Не нужен от тебе. Выкинь его нахуй!

— Не брошу.

— Тогда хотя бы не показывай никому.

Клим сунул слезу в внутренний карман плаща, застегнул пуговицу, потом ещё одну. Положил на место кирпичи, что бы не было видно причинённый ущерб. Вышел из погреба, глядя прямо перед собой.

Лаврентий в нише проводил его взглядом и ничего не сказал.

—Больно вы тут все не разговорчивые. А в голове по-любому хуйню про меня собираете. — сказал Клим.

* * *

Барон Хряск ждал в холле, уже переодевшись к обеду. Лакей стоял за его спиной с серебряным подносом, на котором лежали вилка, нож и свежая салфетка. Хряск взглянул на банку с паскудником, потом на Клима, потом на мокрые от вина сапоги. При виде капель вина, он поменялся во взгляде.

— Поймали, значит.

— Поймал.

— Бочки?

— Две пострадали. Одна лопнула.

— Вы с ума сошли? Я говорил, мои бочки...

— Бес их портил до меня, — спокойно сказал Клим. — Я только закончил. Давайте рассчитаемся и я пошел.

— Двадцать две, как договаривались, — сказал Хряск. — Минус стоимость бочки.

— Бочка не стоит двадцати двух монет.

— Стоит. А ещё вы мне вино испортили. Своим запахом. Двадцать. Минус пять за ковёр.

— Я по ковру не ходил.

— Ходили газеты. Это тоже ковёр. Пятнадцать.

Клим молча смотрел на барона. Тот отвечал ровным, сытым взглядом человека, который сегодня точно не умрёт.

— Там в нише человек сидит, — сказал Клим вдруг.

— А, Лаврентий. Мой кредитор. То есть должник. — Хряск небрежно махнул рукой. — Не обращайте внимания, это для вентиляции. Он дышит, воздух в погребе циркулирует.

— Он живой.

— Пока да.

— Сколько за него?

Хряск прищурился. Потом улыбнулся, сладко, как человек, нашедший новую монету в кармане старого пальто.

— Пятьдесят.

— Он должен сорок.

— Сорок за долг. Десять за хлопоты.

— У меня нет пятидесяти.

— Тогда и разговора нет.

Клим молчал. Мокрица за воротником тоже молчала. Где-то внизу, под домом, было слышно, как капает вино из лопнувшей бочки.

— Понятно, — сказал Клим.

— Вот и славно. — Хряск пододвинул к нему маленький кошелёк. — Тринадцать. Я щедр.

Клим взял. Пересчитал. Тринадцать. Повернулся и вышел, не прощаясь. Лакей открыл дверь парадного входа, потому что хозяин махнул рукой, и в этом тоже было своё унижение.

* * *

На улице смеркалось. Мытная горка уже зажигала фонари, люди в тёплых шарфах торопились домой. Пахло дождём и гнилью. Клим шёл вниз, к рынку, засунув руки в карманы, во внутреннем кармане что-то слабо пульсировало, как маленькое сердце.

— Шеф, — осторожно сказала Мокрица. — Я не хотела тебя расстраивать, но солнце село.

— И что?

— Закат был полтора часа назад. Мы просрали свидание с дамой у Седьмого стока.

Клим остановился. Посмотрел на небо, серое, с красной полосой на западе.

— Ну и хуй с ней.

— Шеф, она платит чистыми деньгами, пиздец как чистыми.

— Чистые деньги всегда подождут. Дерьмо ждёт хуже.

— Клим, — Мокрица понизила голос до шёпота. — Я сейчас скажу вещь. Ты не злись.

— Говори.

— Я знаю, что у тебя в кармане.

Клим не ответил. Он только достал самокрутку, с трудом подкурил ее и пошёл дальше. Банка с паскудником в сумке молчала, и от этой тишины почему-то становилось страшнее, чем от любых воплей.

А в кармане огонёк мигнул и тихо засветился снова.

Конец второй главы.