Актриса

Пролог

Он шел за нейпочти до самого дома. Маршрут был изучен досконально: поворот, проход междугаражами, снова поворот, арка, двор, подъезд. Место и время были выбраны точно.Оставалась малая доля вероятности того, что она задержится, слишком позднопройдет здесь, и он не успеет, прежде чем мигнет фарами подъезжающий автомобильхозяина одного из гаражей. Однако люди ее типа редко меняли свои привычки. Неуспевают закончить? Возьмут работу домой, но ни на минуту не задержатся. Онследил за ней месяц, и ни разу она не вышла за порог позже определенноговремени. Другие — сколько угодно, она — никогда.

Первый поворотпройден. Еще сто метров. Гаражи.

Она услышалаего за секунду до, но повернуться уже не успела. Его движения были отработаны ипотому точны…

Отступив нашаг, он смотрел на конвульсивно дергающееся тело, шарящие по сухой листве игрязи руки.

Первая маскадолой.

Он сорвет их все, обнажит ее истинное лицо, а потом ударит в последнийраз, и это станет апофеозом.

Глава 1

Мысль о разводепришла в голову где-то между утренним душем и ожесточенным выдавливанием зубнойпасты на щетку. Ничего не изменилось ни вокруг, ни в ней самой, просто онавдруг поняла, что больше не может видеть женщину с потухшим взглядом, которуюкаждое утро показывает ей зеркало.

“Я разведусь”,— сказал кто-то у нее в голове, и она замерла.

Всего лишьслова, но сердце будто провалилось вниз, и в груди образовалась сосущаяпустота. Обещание свободы. А ведь так просто было произнести это еще год назад.Два. Пять лет.

Стало обиднодо слез, и они не замедлили появиться, стекая по щекам, прочерчивая набархатистой и все еще красивой коже бороздки. Да кому она врет?! Совсем непросто! Проще было вовсе не соглашаться на брак, сделавший несчастными сразудвоих, а уж коли промолчала и подчинилась, что ж теперь пенять!

— Ты скоро? —раздался за дверью мужской голос.

Она будтоочнулась, одернула себя, ополоснула лицо холодной водой и ответила:

— Дай мне ещеминуту!

Мощная струяобжигающего кожу воздуха ударила в лицо, разметала длинные темные волосы ивысушила последние соленые капли, дрожащие на ресницах.

— Я ведьопаздываю, — упрекнул ее муж, встретив на выходе из ванной.

— Надо же, —равнодушно откликнулась она. — Ты не услышал будильник?

В ее голосебыло столько льда, что его хватило бы на рефрижератор средних размеров. Она ичувствовала себя как на льдине: одинокой и промерзшей до самого нутра.

— Что с тобой?— спросил он.

— Ничего.

— Олеся!

Она вздрогнулакак от удара. Сейчас, в эту минуту, ей невыносимо было слышать свое имя из егоуст.

— Что?

— Не люблю,когда ты такая.

Он сделал шаг,кажется, даже хотел обнять ее или просто взять за руку, но она отпрянула.Решение, пришедшее лишь несколько минут назад, уже работало, расставляло все посвоим местам, скрепляло раствором стену, давно сложенную между ними изнедомолвок и недовольства, разных мелочей, о которых сначала говорить нехотелось, а потом стало невозможно. Только одного Олеся пока не могла понять:из чего же сделан раствор, намертво схватывающий все эти кирпичики. Изусталости, чувства вины, отвращения?

— Тыопаздываешь, — напомнила она, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть бурлящие внутриэмоции.

Впрочем, нет,это она погорячилась с метафорой. Выплеснуть не получится. То, что сидитвнутри, больше похоже на туго сплетенный клубок змей, жалящих ее саму ивынуждающих передавать яд дальше.

Пожалуй, этовина. Несомненно. Ничем другим не объяснить злость, охватившую ее. Злость намужа. За то, что он ей верит.

***

У нее былималенькие крепкие груди с дерзко торчащими сосками, как раз в его вкусе. Ончуть сжал их, потом обхватил ее за тонкую талию и перевернул на спину. Онапроснулась, нахмурилась и сонно заворчала:

— Стас, я жесплю…

— Мне некогда,детка, давай по-быстрому!

Он похлопал еепо бедру, заставляя раздвинуть ноги, и через секунду уже был сверху и в ней.Без ласк и прелюдий, не подготовив, и она сначала болезненно поморщилась, ноуже через минуту хрипло постанывала в такт его движениями. Он гордился тем, чтов свои сорок с хвостом способен завести и заставить извиваться от страсти дажевосемнадцатилетнюю красотку с упругим телом.

После онапотянулась за поцелуем, но он уже отвернулся и встал с постели.

— Мне пора.Лекция. Ты тоже поднимайся.

— Мне ковторой, цитологию отменили. Вечером увидимся?

— Нет, я будузанят.

Она не сталазадавать вопросов: занят так занят. Но было обидно и немного страшно — а еслипоявилась другая?

После егоухода она пошла в душ. По пути остановилась у большого зеркала в пол и долгорассматривала себя обнаженную. Красива, даже, как говорили, слишком, но победысреди сверстников ее не интересовали. Зато самый сексуальный препод, мечта всехдевчонок с первого по выпускной курс — вот это была достойная планка, и она еевзяла! Стала единственной из студенток, с кем он не просто разок переспал. Ихотношениям уже четыре месяца, и кто знает, может, любовник перейдет в статусмужа и составит ей протекцию, когда придет время выбирать место для интернатурыи ординатуры. Она усмехнулась: ради блестящих перспектив и возможности свалитьнаконец из бедлама, царящего дома, можно и потерпеть потребительское отношение,секс в любое время и в любом месте, где ему приспичит, и даже боль, которую онаиспытывает из-за его нетерпеливости.

***

Спускаясь полестнице, Станислав Левашов напевал мелодию популярной песенки, с недавних порзазвучавшей, как говорится, из каждого утюга. Новый хит удивил меломановзадорным ритмом, необычным для его исполнительницы, славящейся плачущимголосом, будто созданным для трансляции на публику девичьих страданий.

Слов Станиславне помнил, но что-то там было про добра молодца, бродящего невесть где, покавлюбленная героиня ждет его, сгорая в огне страсти.

Сам Левашовпредпочитал спокойные беспроблемные связи. Например, с коллегами — врачами имедсестрами. Первые в силу занятости не требовали много внимания и чаще всегоимели семьи, из которых уходить не планировали, а вторые просто млели отвнимания красавца-доктора и готовы были к любому исходу. Текущий же роман былдля Станислава не слишком типичен. С юными студентками он надолго несвязывался, но уж очень хороша была настойчивая девица. Оставалось надеяться,что папа у нее не носит цепи с палец толщиной и малиновый пиджак, не то плохопридется Казанове, когда все кончится, а произойдет это, по его прикидкам,примерно через месяцок-другой.

Выйдя изподъезда, Левашов зябко поежился. Он задрал голову и с тоской поглядел впузырящееся сизыми тучами небо. Опять обещали дожди. А ведь еще на прошлойнеделе царил антициклон, и слепило глаза по-летнему яркое сентябрьское солнце.Начался октябрь — теплу конец. Станислав ненавидел резкую смену погоды, а какврач еще и опасался осенних обострений у разных шизиков. В стране и так чертичто творится, даже у здоровых людей от безденежья кукушка съезжает, бандитыразгулялись, поэтому психи совсем-совсем не к месту…

— Послушайте,это же вы из сорок четвертой квартиры? Вот в этом подъезде? — раздался сбокуполный возмущения и претензий женский голос.

Повернувшись,Станислав уставился на обладательницу не слишком приятного тембра. Ею оказаласьприземистая особа лет тридцати пяти в видавшем виды пальто, берете и потертыхполусапожках, судя по виду, из кожзама. Смотрела она враждебно и, похоже,намеревалась скандалить.

— На пятомэтаже, — добавила женщина. — Вы, вы, не отрицайте, я вас хорошорассмотрела!

Левашов непонимал, что нужно вздорной бабе, и на всякий случай отодвинулся от неё, решивпризнательных показаний ни в коем случае не давать.

— Я вообще нездесь живу — в гостях был.

Женщинанедобро ухмыльнулась и процедила:

—Рассказывайте! Я все уже разузнала. Вы там живете и девиц к себе водите!

— Послушайте…— его начал раздражать разговор, свернувший уже и вовсе на интимную тему.

— Я на васзаявлю, в суд подам! — воскликнула вдруг тетка, повергнув Левашова в состояниекрайнего изумления.

— Зачто?!

— За разврат!— она выплюнула это слово в лицо Станиславу с такой злобой, что он опешил ипринялся прикидывать в уме, какие из его действий на любовном фронте можноотнести к категории развратных, но тут женщина прошипела:

— Вы почемушторы не вешаете?!

Через минутувсе разъяснилось.

Новостройка, вкоторой Станислав так удачно приобрел себе квартиру, выросла всего в несколькихдесятках метров от старого пятиэтажного дома, где обитала собеседница. Жильцы ибез того не были рады стройке, лишившей их сна и покоя на полтора года, а ужте, кому не повезло жить окна в окна с новыми соседями, и вовсе проклиналистроителей и “зажравшихся олигархов”, купивших “хоромы”. Конкретно вот этаженщина, как понял Станислав, имела сына-подростка, чья спальня располагаласьнапротив окон квартиры Левашова. В результате мальчик, едва достигшийчетырнадцати лет, почти каждый вечер наблюдал за любовными играми абсолютноголых мужчины и женщины. Причем женщины периодически менялись.

— Он ребенок!— яростно выговаривала мамаша Станиславу. — Ему об уроках надо думать!

— Ну так пустьв тетрадки смотрит, а не в окно, — парировал Левашов. — Мне и без шторнормально. Почему вы их своему сыну не повесите?

— Есть у негошторы, мы люди приличные!

— Так пустьзадернет и не подглядывает.

На это уженщины ответа не нашлось, и она молча захлопала глазами. Станислав,прошествовал мимо нее, ища взглядом машину, потому что не помнил, где оставилее вчера.

— Да вынаглец! — услышал он за спиной и усмехнулся.

Конечно, какойпацан будет пялиться в учебник, когда ему такое “кино” показывают. Ну и ничего,все правильно. Пусть учится. Кто ему объяснит, откуда дети берутся и что сженщинами надо делать? Уж точно не эта курица, у которой, похоже, интим с мужемисключительно по праздникам. Интересно, кем она работает? По тону и манерамучилка… Учительниц Станислав не любил, даже, можно сказать, ненавидел.

Некстатинахлынули воспоминания. Линейкой по пальцам, грозный окрик, подзатыльник…“Тварь, — подумал он, — какая ж ты тварь была…”

Белоснежная“Лада” обнаружилась у забора в дальнем конце двора. Кудахтанье женщины все ещеслышалось за спиной. Она преследует его, что ли?!

Он обернулся.Так и есть — ковыляет за ним, грозя пальцем и твердя про заявление в милицию иаморальное поведение. Станислав не вытерпел:

— Отвали! — Онтак злобно глянул на женщину, что та отшатнулась. — Хоть бы законы учила,тупица. Нет больше статьи за аморалку, отменили летом! Теперь в уголовномкодексе хулиганство, и хрен ты мне его пришьешь, поняла? Я у себя дома и делаючто хочу. За сыном следи лучше!

Он дернул насебя дверь машины, обвалился на сиденье и вцепился в руль, стараясьуспокоиться. Вдох-выдох, все хорошо, той больше нет, он свободен…

Женщинаиспуганно смотрела вслед выезжающей из двора легковушке.

— Псих, —пробормотала она. — Извращенец…

***

В лабораториивсе было готово к опыту: электроды рН-метра зависли над раствором, самописцынастроены, бумажная бобина заряжена, центрифуга заполнена пробирками с густой темно-краснойкровью. Палец Гриши Рябинина уже завис над кнопкой включения, когда егоостановил встревоженный женский голос:

— Погоди, мыразве Станислава Константиновича ждать не будем?

— Шеф сегоднязанят, сказал, что вечером заедет посмотреть на результаты.

Ирка, — Гришанаконец соизволил повернуть голову и посмотреть на собеседницу, худенькуюмолодую женщину с усталым лицом и мышиного цвета волосами, собранными внеопрятную гульку на затылке, — чего ты нервная такая?

— Но ведьфинальная серия! — драматическим шепотом воскликнула она, поправляя очки вчерной оправе, слишком большие и мрачные для ее лица и сильно давившие напереносицу.

Рябининпочесал затылок, с трудом добравшись до него через копну кудрявых каштановыхволос, и пожал плечами.

— Ира, ну этоже не первая и не последняя финальная-то! Мы уже немало работы провернули, ктому же Стас нам доверяет.

Ирина опустилаголову, и Гриша мигом смекнул, в чем дело. Он улыбнулся, приглаживая усы,которые долго и любовно отращивал, полагая, что они придают мужественности егочересчур круглому лицу с мягким овалом. Из-за кудрявых волос его с детствадразнили барашком, а девчонки предпочитали более брутальных пацанов, так чтоусы для Гриши были больше, чем просто оформленной растительностью на лице — онислужили манифестом мужественности. А еще они прекрасно маскировали его пухлыегубы, тоже не слишком подходящие “настоящему мужику”.

— Слышь,Золотницкая, ты втюрилась, что ли, в шефа? — спросил он, отходя от центрифуги.— Думаешь, сейчас все шикарно тут проведем, и он от счастья воспылает к вернойсоратнице?

Иринаотвернулась, пряча покрасневшие щеки, и Рябинин поглядел на нее с сочувствием.Если он угадал, то беднягу можно только пожалеть: Левашов известный кобель, ноженщин себе все-таки выбирает прихотливо, и у бедной невзрачной Иры шансов сним никаких. Впрочем, Гриша не был совсем уж сволочью, поэтому ничего подобногоговорить не стал, а похлопал коллегу по плечу и произнес:

— Иришка, тыпойми… Стас это все затеял не из любви к науке или к людям. Ему бабла всегдахотелось, и здесь он пытается его заработать. Ничего, кроме денег, его неволнует. Так что мы с тобой для него всего лишь помощники на пути к богатству.Инструменты.

— Зачем тытак?! — возмутилась Ирина. — Он же врач, он о пациентах думает! Если бы всебыло, как ты говоришь, Станислав Константинович давно бы уже в криминал пошел,заработать-то больше негде! А он преподает за копейки да еще в больницепринимает.

— Ой, — Гришахохотнул, — ты такая наивная, что даже жаль тебя. Какой криминал? Зачем ему рисковатьпри его-то связях? Да только денег много не бывает, и если мы тут лекарство отрака сотворим, то на него заветные купюры просто посыплются — и, как тыпонимаешь, речь совсем не о рублях. Так что давай за дело. Приблизим мечтуСтаса о лучшей жизни!

Он вновьнаправился к центрифуге, готовясь осадить эритроциты. Это было лишь первымэтапом в подготовке экспериментального препарата, и Рябинин ничуть неволновался, что работа движется без главного вдохновителя: Стас вполне можетвозникнуть на пороге в кульминационный момент, встать к станку и собрать всесливки, получив итоговый результат. Таким уж он был.

Еще летсемь-восемь назад, даже не будучи профессионалом, Гриша ни за что не стал быработать с подобным человеком, тем более под его началом, но в новом рыночномгосударстве, стремительно растущем на руинах распавшейся “империи”, рыпатьсябыло опасно. Безработица, мать ее, и медик-лаборант не то чтобы кому-то былсильно нужен. Зарплаты в его отрасли такие низкие, что порой думаешь, на что быеды купить, не говоря уже о развлечениях, а ему тридцать пять, уже и женитьсябы надо, да только какая женщина согласится на полунищенскую жизнь с ним? Развечто такая, как Золотницкая. Гриша исподтишка глянул на Ирину и тяжело вздохнул:такая, наверное, согласится. А он-то — нет. Так что берем себя в руки и пашемдальше, задорно улыбаясь.

Бросив наИрину еще один взгляд, Рябинин даже испугался, что она прочитала его последниемысли, потому что на лице Золотницкой как раз сияла улыбка. Мгновение спустяпричина ее неожиданного веселья разъяснилась: в дверях стоял Станислав Левашов.

— Что,коллеги, готовимся к откровению? — спросил он бодрым голосом, потираяруки.

Проходя мимоИрины, он остановился, словно вспомнив что-то, вынул из кармана шоколадныепалочки “Твикс” в золотистой обертке и протянул ей:

— Это тебе,Ириша.

Золотницкая,принимая презент, зарделась и заулыбалась еще шире, а Станислав уже шел кРябинину.

— Что тут?

— Все готово,сейчас осадим, после подготовим препарат…

— Ага… угу…ясно… так… — Левашов оглядывал оборудование, проверяя настройки.

Потом онметнулся к вороху бумаг на столе, взял один лист, внимательно изучил.

— Ты этупартию зарядил, Гриша?

— Да.

Стас чутьпоморщился. Не лучшая была кровь, Рябинин и сам понимал, но чем богаты.

— СтаниславКонстантинович, — подала голос Ирина, — у нас на исходе фильтры, наборыиндикаторов…

— Ирочка, тысписок составь и мне дай, — Левашов отозвался почти ласково, но в глазах егомелькнуло раздражение.

Впрочем,связано оно было не с личность лаборантки. Расходы на содержание лаборатории ипроведение исследований уже превысили выделенный главным врачом скудный бюджет,а с дополнительными источниками финансирования намечалась серьезная проблема:человек, на которого Станислав рассчитывал, планировал расширять бизнес, что,естественно, потребует вливаний. Казалось очевидным, что между своей фирмой иутопическими экспериментами Левашова бизнесмен выберет первое. Оставалась однанадежда — Олеся.

Глава 2

Ада прекрасно знала, что ей откроют,стоит позвонить, но не хотелось ни с кем встречаться и разговаривать, а потомуона как можно тише отперла дверь собственным ключом и мышью скользнула вприхожую.

Тишины в доме не было: в кухне,находящейся в конце длинного широкого коридора, шумела вода и гремели кастрюли,а сверху доносился заунывный речитатив:

— На мели мы лениво налима ловили, дляменя вы поймали линя…

Ада усмехнулась: ясно, матушкаготовится к спектаклю — разогревает аппарат. Она мельком глянула в зеркало,поправила растрепавшиеся волосы, смахнула осыпавшуюся с ресниц тушь и ужешагнула к лестнице, ведущей на второй этаж, но была остановлена мягким окликом:

— Ада!

Нехотя она повернулась к полноватойсветловолосой женщине лет пятидесяти с окруженными лучиками морщинок голубымиглазами.

— Привет, Валя.

— Ты сегодня опять дома не ночевала, —укоризненно сказала Валентина.

— Ой, не начинай! Я предупреждалапапу, чтобы буду у подруги на дне рождения.

— А мать? Она же за тебя волнуется!

— Да слышу я, как она волнуется.

Ада подняла глаза кверху. Теперьхорошо поставленный женский голос на приличной скорости и с изумительнойчеткостью произносил заковыристые скороговорки.

— Ей выступать сегодня, — прошептала,округлив глаза, Валентина.

— Да, и нельзя нервничать, я помню, —кивнула Ада. — Поэтому мы ей ничего не скажем. Я просто тихо возьму тетрадочкии убегу.

Она крадучись поднялась по лестнице, аВалентина только вздохнула. Что за девчонка выросла? Своенравная, эгоистичная,не чуткая совершенно. Отца она, вроде бы, слушает, потому как зависит от него!Мать же совсем ни во что не ставит, открыто подшучивает над ней. А та ведьактриса — создание деликатное, ранимое!

Сама Валентина, от искусства далекая,была в полном восторге, попав на работу в дом, где живет настоящая артистка.Она сразу прониклась к хозяйке восхищением и благоговела перед ней, строгоследя за тем, чтобы служительница Мельпомены и думать забыла о домашниххлопотах. На сцене она ее ни разу не видела, но это было и не нужно:сценические монологи Валентина слушала почти ежедневно.

В прихожую по-прежнему на цыпочкахспустилась Ада.

— Братец где? — шепотом спросила она.Валя хмыкнула и ответила:

— А тоже… у друга. Как ушел вчера надискотеку какую-то, так и не возвращался. Ох, по кривой дорожке пойдет парень.Ты хоть учишься, а он… Насобирает себе проблем на пятую точку!

Ада беспечно махнула рукой:

— Чего бояться, когда папа адвокат?Мне пора, пока!

Валентина проводила ее неодобрительнымвзглядом. Она догадывалась, что девушка ночует вовсе не у подруг по учебе, какговорит родителям, но распространяться о своих подозрениях не спешила. Еслипредположение окажется клеветой, Валя лишится места, а поди поищи еще приличныйзаработок для домработницы в ее возрасте да без образования. У олигархов женыпальцы гнут, им гувернантку подавай со знанием языков и этикета; у бандюковпросто страшно. Да и противно. Нет, эта семья — большая удача, и лучше с нимине ссориться. А кроме того, Валентине нравилось хвастать приятельницам, что онаработает у самой настоящей звезды!

Женщина счастливо улыбнулась, потомпосмотрела на большой фотопортрет на стене и бережно смахнула с него пыль.

— Богиня! — с чувством произнесла она.

***

— Стерва! — стоя у такого же примернопортрета, прошипела Рита Потехина, тряхнув копной свежезавитых светлых кудрей,еще распространявших запах каких-то сложных парфюмерных композиций. Ее ореховыеглаза, вообще-то умеющие смотреть томно и с поволокой, сейчас метали молнии.

За этим бурным выплескиванием эмоцийнаблюдал с загадочной улыбкой грузный бородач с щегольски закрученными вверхусиками и проседью в некогда пышных, а теперь изрядно поредевших пшеничныхволосах.

— Ну чем она лучше меня, Нестор? —трагически взвыла Рита. — Одни кривляния и заламывания рук.

— А зритель ее любит и голосуетрублем, — ответил бородач.

— Вообще, я и помоложе, и пофактурнеебуду!

Нестор Ильич Лыков, художественныйруководитель и главный режиссер театра “Диорама”, окинул собеседницу взглядом,задержав его на самой выдающейся части означенной “фактуры”, и кивнул.

— Марго, в твоих очевидныхдостоинствах сомнений никаких нет, иначе ты бы у меня в театре и не играла. НоМайер приносит деньги. А вот на тебя я пока ставить опасаюсь.

Он выразительно указал подбородком надверь:

— Приведи мне спонсора, готовогоплатить, и я поставлю для тебя любой спектакль, дам главную роль — что угодно.А пока извини. И кстати… Объективно она все-таки красивее.

Он развел руками и откинулся на спинкукресла, давая понять, что более сказать ему нечего.

Маргарита яростно ткнула пальцем влицо женщины на снимке и воскликнула:

— Да у нее даже глаза ненастоящие. Небывает в природе такого цвета!

Лыков не сдержал смех и мелко затряссявсем телом, прикрывая рот рукой.

— Что смешного? — обиделась Рита.

— Это у тебя кое-что ненастоящее. Все,хватит скандалить. Брысь!

Рита с ненавистью, исказившей еесимпатичное лицо, удалилась, хлопнув напоследок дверью. От удара, сотрясшегостены, с потолка на пол посыпалось некоторое количество известки, и режиссериспустил полный скорби вздох. Извечные закулисные бои, интриги, подсиживания.Никогда они не прекратятся. Всегда будет прима и будут те, кто желает занять ееместо.

***

Михаил Ревенко вышагивал взад и впередпо маленькому предбаннику, нервно теребя узел галстука. Наконец из-за дверивысунулась голова с суровым очкастым лицом, и сухонькая ручка сунула Михаилулист бумаги. Ревенко жадно схватил его, чуть ли не вырвав, и заскользил глазамипо написанному. Дойдя до раздела с заключением эксперта, он нахмурился, потерпальцами щетинистый подбородок, который никогда не выбривал до гладкости,стремясь походить на крутого мена из американских боевиков. Перечитав текстнесколько раз, он подошел к двери и резко постучал. Ему открыли, и появиласьвсе та же голова.

— Это как понимать? — потряс Михаилбумагой перед носом головы.

— Все написано в заключении, — ответилему гнусавый голос.

— Мне другое надо!

— Принесете другой препарат — будетдругое заключение. А на вашу отраву только такое! — дерзко ответила голова искрылась, прежде чем запылавший от негодования Михаил успел что-либо ответить.

Шумно засопев, он вышел в коридор, злооглянулся на табличку “Лаборатория” и понесся к лифтовому холлу.

— Куда летишь, Миша?

Уваров, ядрен батон! Ревенкоостановился на бегу, чуть не впечатавшись в шефа, и завел руку с протоколом заспину. Серые глаза пытливо обшарили его озабоченную физиономию.

— Что там у тебя?

— Да вот…

Михаил нехотя отдал листок ипробормотал недовольно:

— “Фаринол” токсикологию не прошел.

Уваров изучил протокол, прищелкнулязыком и задумался ненадолго.

— А мы хотели под него инвестициипросить у партнеров, — плаксиво добавил Михаил.

— Ладно, не ной. Доработаем.

— Доработаем?! Ты, может, забыл, вочто нам встало производство опытной партии, а ведь фармакология там отличная…

— Вот именно. Действие оказывает —осталось убрать побочку. Идем, обсудим.

Но следуя за шефом, Михаил думал нестолько о том, как изменить состав волшебной таблетки, сколько о вселенскойнесправедливости, сделавшей его подчиненным, а Серегу Уварова боссом.

***

Голова болела. Нет, не так: головатрещала, медленно разламываясь по швам на черепе, названий которых Глеб даже назнал. Спросить надо будет потом у сеструхи.

Разлепив веки, он тут же зажмурилсяснова — глаза резануло светом, бившим с улицы. Черт, надо запретить строитьдома окнами на восток!

Он осторожно пошевелился, приподнял головуи сморщился. С трудом повернулся на живот и встал на четвереньки. Неплохо онивчера зажгли на дискотеке. Чем там обычно лечатся наутро? Надо разбудитьприятеля Сеньку, может, у него найдется таб…