Клятва из пепла

Приём стал испытанием совершенно иного рода.

Огромный банкетный зал был украшен с той же расчётливой роскошью, что и всё остальное в этом браке — белые розы, символизирующие невинность, которой у меня давно не было, золотые детали, символизирующие богатство, которое стоило мне свободы.

Пьяный кузен одного из капо клана Моретти решил, что имеет полное право прокомментировать вслух, достаточно громко, чтобы услышали окружающие: "Надолго ли хватит терпения невесты Романо, прежде чем она сбежит обратно домой к папочке, поджав хвост?" Смех вокруг него оборвался слишком резко, слишком быстро.

Винченцо оказался рядом со мной прежде, чем я успела собраться с духом для ответа самостоятельно.

— Повтори, — произнёс он тихо, но с такой ледяной интонацией, что температура во всём зале, казалось, мгновенно упала на несколько градусов.

Кузен побледнел до синевы.

— Я просто пошутил, Дон Моретти...

— Ты оскорбил мою жену, — отчеканил Винченцо, и слово "жену" прозвучало из его уст странно, непривычно — как будто он пробовал новое понятие на вкус впервые в жизни и с удивлением находил его неожиданно подходящим себе. — Извинись. Немедленно.

Мужчина забормотал сбивчивые извинения, и Винченцо, даже не удостоив его больше ни единым словом, повернулся ко мне всем телом.

— Вам не нужно было это делать, — сказала я тихо, хотя внутри меня что-то предательски дрогнуло — не благодарность, нечто более сложное и неудобное для честного признания даже самой себе.

— Вы теперь носите моё имя, — ответил он, взяв два бокала шампанского с подноса проходящего мимо официанта и протянув один мне. — Оскорбление в вашу сторону теперь автоматически становится оскорблением в мою. Дело не в вас лично, Элена. Дело в принципе чести.

Ложь была настолько прозрачной, что даже он сам, кажется, не особенно старался сделать её убедительной для меня.

— Конечно, — отозвалась я, принимая бокал. — Принцип.

Наши пальцы соприкоснулись на холодном стекле бокала на долю секунды дольше, чем того требовала простая передача напитка. Ни один из нас не отдёрнул руку первым, хотя оба прекрасно осознавали, что должны были это сделать.

Первый танец молодожёнов последовал вскоре после этого инцидента — обязательный ритуал, который я репетировала неделями с учителем танцев, нанятым специально для этого случая. Его рука легла на мою талию с уверенностью, которая одновременно пугала и завораживала, и мы закружились под музыку, которую ни один из нас не выбирал, перед аудиторией, которая ждала любой трещины в нашем фасаде.

— Вы прекрасно танцуете, — заметил он тихо, ведя меня в танце с профессионализмом человека, привыкшего к бальным залам с детства.

— У меня было мало выбора в этом вопросе, как и во многих других сегодня.

— Туше, — Он позволил себе едва заметную улыбку. — Вы всегда так остры на язык?

— Только с людьми, чья фамилия ассоциируется со смертью моего брата.

Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то более сложным для расшифровки.

— Я понимаю вашу боль, Элена, даже если вы не верите в мою непричастность.

— Понимание боли и признание вины — разные вещи, Винченцо.

Он не ответил, но его рука на моей талии сжалась чуть крепче, будто он хотел удержать не только моё тело в танце, но и что-то более неуловимое — моё внимание, возможно, или мой гнев, направленный именно на него, а не на неизвестность.

Это было первое едва уловимое предупреждение о том, что три моих торжественных клятвы окажутся куда более хрупкими, чем я самонадеянно рассчитывала в ночь перед этой свадьбой.

К концу вечера, когда гости начали расходиться, а обе семьи демонстративно обменивались рукопожатиями для фотографов, нанятых, чтобы задокументировать "историческое примирение", Винченцо наклонился ко мне достаточно близко, чтобы прошептать нечто, что услышала только я.

— Сегодня ночью я не буду настаивать ни на чём, кроме сна в разных комнатах, — сказал он. — Что бы ни думали о нас снаружи, я не насильник и не варвар, Элена. У вас будет время привыкнуть к этому новому миру в вашем собственном темпе.

Это признание — неожиданное, лишённое всякой необходимости, ведь по праву мужа он мог бы потребовать чего угодно в первую брачную ночь, — застало меня врасплох сильнее, чем любое оскорбление могло бы.

— Почему вы говорите мне это? — спросила я, не в силах скрыть подозрение в голосе.

— Потому что я предпочитаю, чтобы то, что произойдёт между нами когда-либо, произошло по вашему собственному выбору. Не по принуждению обстоятельств.

Он отошёл прежде, чем я успела найти ответ, оставив меня стоять с ощущением, что мир, в который я вошла сегодня, был куда сложнее и опаснее простой чёрно-белой картины врага и жертвы, которую я нарисовала себе за полтора года скорби и ярости.