Как не умереть в Хэллоуин
Через мгновение брат поднимает голову и присвистывает.
– Для чего в маленьком городке нужны гигантские башенные часы?
«Ни для чего хорошего», – коварно шепчет мой внутренний голос.
Но я знаю, что вслух ничего подобного лучше не произносить.
Логан останавливается на одном из многочисленных парковочных мест на главной улице – часовая башня по-прежнему высится над нами – и едва заметно хмурится.
– А вот и магазинчик вязания, – говорит он, показывая на зданьице, которое на первый взгляд ничем не отличается от других сооружений вокруг. – Но дом-то, блин, где? – Он берет в руки телефон и хмурится сильнее.
Мне нужно внимательно рассмотреть каждую морщинку на его лице, иначе я опять уставлюсь на часовую башню и заору. Как в кошмаре, в котором я каким-то образом застряла, даже не засыпая.
Конечно, здание и не может мне навредить, но, знаете ли, женщинам, чтобы выжить в этом мире, нужно доверять внутреннему чутью. А интуиция твердит мне, что здесь небезопасно.
Но башенные часы – это не странный мужик с раздвоенным языком, появившийся из ниоткуда, поэтому, стиснув зубы, осторожно озираюсь. Одни сплошные тени и темные окна. Уличные фонари горят, но слишком слабо. Как вообще убедиться, что в призрачных домах действительно живут люди, а не лежат гниющие трупы?
Яркий циферблат башенных часов отражается в окне на другой стороне улицы, стекло слегка искривляет его форму. На долю секунды – клянусь – я вижу в окне лицо, освещенное светом башни.
Лицо мужчины. Точеное, напряженное и…
Оно исчезает. Я уже готова закричать. Кто-то за нами наблюдает. Из окна. Кто-то…
«Или у тебя опять разыгралось воображение, Лекси».
Ведь и в темном магазинчике, да и вообще на этой улице, явно ничего не происходит. А поскольку из-за своего разыгравшегося воображения я уже не раз привлекала к себе излишнее внимание, я вспоминаю рекомендацию психотерапевта: ровно дышать, чтобы бороться с паникой.
И держать сумасшествие внутри, где ему – самое место.
Ночью городок Мидас, штат Айова, выглядит так, словно тут и впрямь никто не живет, но почему-то мне кажется, что душераздирающие вопли все же вызовут чей-нибудь интерес. И мне, бесспорно, понадобилось на это довольно много времени, примерно двадцать восемь лет, но в итоге я научилась избегать подобного внимания к своей персоне.
«Если только душераздирающие вопли по ночам здесь не обычное дело».
Я вздрагиваю от новой мысли и начинаю считать про себя, чтобы прогнать ее.
«Раз, два, три, все нормально. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».
– По-прежнему не ловит, – бормочет Логан и раздраженно тыкает пальцем в телефон. Щурясь, брат смотрит куда-то в темноту. – Сиди на месте. – А потом он тянется к двери, собираясь выйти из автомобиля.
Обычно, если Логан мне что-то говорит, я сразу же делаю прямо противоположное, но сейчас я совершенно не собираюсь вылезать из заплесневелой машины, чтобы встретиться лицом к лицу с башенными часами, с человеком в окне или с прочими ужасами, которые – я точно знаю – существуют только у меня в голове.
Поэтому я не шевелюсь, пока брат роется в багажнике. Возвращается он с папкой для документов. Именно ее прислал нам бабушкин адвокат. В ней лежат важные юридические материалы, которые внимательно изучил Логан, а также ключи от дома. И полагаю, от магазинчика тоже.
Логан достает несколько бумаг и перечитывает их. Он так спокойно сидит в салоне с открытой дверью и включенным внутренним освещением, словно специально старается привлечь к нам грабителей (или еще кого похуже), которые прячутся поблизости. Например, в этой жуткой часовой башне.
– За магазинчиком вязания, – говорит брат через некоторое время, словно это ответ на все наши молитвы. А затем привстает, собираясь снова вылезти из машины.
– Ты куда? – шиплю я.
– Зайду за магазинчик вязания и посмотрю, где нам сегодня ночевать.
– А почему мы не можем поселиться в гостинице? – резко спрашиваю я, хотя отлично понимаю почему. – Как нормальные люди?
Единственное место, хоть сколько-нибудь близкое к центру Мидаса, где оставались хоть какие-то свободные комнаты (в остальных заведениях все было раскуплено, по причинам, которые я никогда не пойму, особенно сейчас, когда увидела городок воочию), – мотель с почасовой оплатой, притулившийся у шоссе.
Я никогда не ночевала в мотелях. И совершенно не собираюсь жертвовать своей удачей и хорошим вкусом.
Логан знает, что на риторические вопросы отвечать не надо.
– Давай. Адвокат заверил, что дом в хорошем состоянии.
– Ну да, потому что адвокаты никогда не врут.
Брат сердито смотрит на меня, и даже становится немного легче. Но я качаю головой. Я не вылезу из машины.
Точнее, я не совсем уверена, что в принципе смогу. Кажется, меня накрепко приварили к сиденью. Паника – липкое чувство.
– Лекси, – добавляет брат так мягко, что я чувствую: теперь для меня собраться и справиться – дело чести. – Я обогну магазинчик и загляну в дом. А ты можешь идти со мной или остаться здесь.
Я складываю руки на груди и таращусь вперед, но там высится часовая башня, и… если быть честной, в любой другой день я бы предпочла умереть, лишь бы не делать то, о чем просит Логан, чисто из принципа, но в ту же секунду, как он закрывает дверь и оставляет меня одну, я выскакиваю из салона.
Брат вытаскивает из багажника свои пожитки и мой чемодан. Я подпрыгиваю на целый фут, когда крышка захлопывается. И хотя это как раз было ожидаемо, я снова подпрыгиваю – от писка машины, когда Логан запирает ее и включает сигнализацию.
Даже не сказав мне «Так и думал», брат подталкивает ко мне чемодан. И уходит.
В тень.
В темноту.
Глава 3
Я торопливо нагоняю его, поскольку боюсь за Логана не меньше, чем за себя. Мы не должны так делать. Не должны дарить себя ночи. Точно не здесь.
Я даже не спрашиваю себя, почему думаю таким образом, да еще и настолько решительно.
Сомнений никаких просто-напросто нет, потому что он ведет меня прямо к улочке.
К темной улочке между высокими, стоящими тесно друг к другу зданиями.
Я останавливаюсь у зева проулка, вымощенного битым кирпичом. Дальше – ни шагу. Что хуже: часовая башня, лицо в окне или стереотипный темный проулок, где с женщиной никогда не случится ничего хорошего, даже если она одета не в короткую юбку? Паника сдавливает горло. Я не могу дышать. Не могу…
Но Логан хватает меня за локоть и тащит за собой.
А идти за ним лучше, чем дать страху сожрать меня заживо, поэтому я не сопротивляюсь, хотя темная улочка наверняка полна опасностей. Я бы на самом деле предпочла прогуляться по какому-нибудь из неблагополучных кварталов Бронкса, чем здесь, но Логан по-прежнему тащит меня за собой, нравится мне это или нет. Я вижу, как что-то блестит, и убеждаю себя, что вижу стекло, а не глаза. Пинаю ногой что-то шершавое и говорю себе, что отбросила в сторону упаковку местной еды, а не что-то ужасное типа человеческой кожи.
Я уговариваю себя, что уютный проулок и впрямь очаровательный, хотя он заманивает и буквально стискивает нас на ходу…
«Чушь», – перебиваю я себя.
А потом мы выбираемся из проулка, и я снова могу дышать. Здесь, конечно, тоже темно, но вокруг хотя бы больше пространства, чем в тесном проходе между кирпичными зданиями, где полным-полно плохих флюидов.
Я отдергиваю руку, отхожу от Логана и тяжело опираюсь на ручку чемодана на колесиках. Удобно ли будет им воспользоваться в качестве оружия, возможно, даже против моего брата-близнеца? Но прежде чем я успеваю приподнять багаж и замахнуться, понимаю, что не вижу башенные часы. Магазинчик вязания и то, что пристроено к нему сверху, находятся как раз под нужным углом, чтобы скрыть их из виду.
Облегчение настолько сильное, что у меня дрожат коленки. Я пытаюсь сосредоточить взгляд на доме, расположившемся позади магазинчика и отделенном от него поросшим травой двориком. Темнота в городке густая и тяжелая, но неподалеку высится столб с сигнальной лампой, свет которой дает примерное представление о размере и форме сооружения. И, собственно, подтверждает, что это на самом деле дом.
Но он крохотный. Причем настолько, что я даже не понимаю, как он вообще стоит.
В темноте двор кажется заросшим и угрожающим. Наверное, прежде здесь аккуратно подстригали газон, но теперь благоустройством территории явно давно не занимаются. Я предполагаю, что нам ничего не угрожает, хотя в тусклом свете невозможно понять, не прячется ли кто-нибудь в здешних зарослях.
Логан уверенно идет к двери. Он, похоже, не замечает пары маленьких светящихся глазок в траве – и на сей раз это определенно глаза, а не стекло. У меня сдавливает горло. Я останавливаюсь как вкопанная.
Глаза светятся, потом моргают, и…
Очевидно, я издала какой-то звук, потому что Логан оборачивается на меня. Брат тяжело вздыхает, словно всю жизнь с трудом выносил мою паранойю.
Хотя, по сути, так оно и было.
– Какой-то китчевый садовый гном, Лекс. Выглядит жутковато, сигнальная лампа освещает его под странным углом, – говорит он мягко.
Спокойный тон его голоса заставляет меня торопливо двинуться следом и подняться по двум раскрошившимся бетонным ступенькам на маленькое темное крыльцо, хотя я не хочу заходить в дом и вообще находиться здесь.
Брат вставляет ключ в замок и поворачивает дверную ручку.
– Дом, милый дом, – хмыкает он.
Я всей душой надеюсь, что это сарказм.
Брат переступает порог, щелкает выключателем, который находит, как обычно, на удивление легко, и слабый свет проникает во двор. Зато темнота, царящая за границей участка, становится удушающей, поэтому я торопливо захожу в дом. Неохотно, но быстро перешагиваю отметину, оставшуюся от дверного коврика, – сейчас здесь уже ничего подобного нет.
Я не знаю, чего ждать, но, по крайней мере, закрыв за собой входную дверь, уже не чувствую, как по коже ползает темнота, поэтому, можно сказать, мне тут даже нравится.
Мы стоим в гостиной. Вокруг старая, потертая мебель и на удивление яркие цветные ковры. Я тотчас понимаю, что это самодельные тряпичные коврики, – помню, сама пыталась такие делать во время одного из прискорбных периодов обучения текстильному делу. Зато эти выглядят неожиданно интересно, просто безупречно.
Не знаю, можно ли обстановку назвать старушечьей, но все выглядит действительно немного… староватым. Пахнет цитрусовым средством для уборки, хотя мебель уже покрылась тонким слоем пыли. Наверняка, пока здесь жили, в доме всегда было чисто прибрано. Вещи несут на себе печать времени, а не небрежного обращения.
Я собираюсь повнимательнее изучить обстановку и застываю прямо посередине уютной, хоть и тесноватой гостиной. Ведь на каминной полке выстроились фотографии в рамках разной формы и размеров. И они вызывают у меня оторопь.
Это мы. Логан и я в разные годы. Школьные фотки, кадры из жизни, есть даже снимки, которых я, по-моему, вообще никогда не видела.
Мы не знали о бабушке, однако она знала о нас. А отец явно долгие годы общался с ней довольно часто, но скрывал этот факт от родных. Потому что откуда ей еще было взять фотографии?
Я подхожу ближе и обнаруживаю, что на снимках запечатлены не только мы. Вот черно-белое изображение двух почти неотличимых друг от дружки женщин, которые держатся за руки и улыбаются в камеру. Они тепло одеты – похоже, фотографировали их зимой. На соседнем фото молодая незнакомка в современной одежде позирует возле старомодного самолета.
А вот и улыбающаяся девушка за прилавком – она держит в руках вязальные спицы.
– Должно быть, это магазин, – бурчит Логан, приблизившись ко мне.
Брат забирает у меня фотографию, которую я успела взять с полки, и хмуро ее разглядывает.
Но меня не беспокоит его внезапно проснувшийся интерес к магазинчику пряжи – обычно он о таких вещах вообще не задумывается, – поскольку я вижу фото нашего папы, молодого и красивого. А рядом – свадебный снимок, на котором отец стоит рядом с невестой, несомненно, нашей мамой.
Я уже видела этот момент с другого ракурса – наши родители в свадебных нарядах смотрят друг на друга с сияющими улыбками. У папы есть похожая фотография, которую он никогда не выставляет, но в разные годы я находила ее в то ящике стола, то в отсеке шкафа. И конечно же, сразу узнавала.
Мама умерла при родах. Папа любил ее, ему понадобилось восемнадцать лет, чтобы хотя бы задуматься о личной жизни. Он говорил о ней, но редко. Показывал нам ее снимки, но, как я уже говорила, не выставлял их на всеобщее обозрение.
Вероятно, таким образом он пытался хоть как-то познакомить нас с ней, но, по-моему, ему было от этого слишком больно.
А еще больнее ему наверняка из-за того, что мы ничего подобного не испытываем.
Нам с Логаном бывает больно, когда нам напоминают, что у нас нет матери как таковой. Но именно по нашей маме мы не тоскуем. И так было всегда.
В общем, я чувствую себя очень странно, увидев наши семейные фото в доме у женщины, которую я никогда не видела и о которой отец никогда не рассказывал.
Бабушка еще совсем недавно была жива. Она была хозяйкой крохотного домика и знала о нас всю подноготную.
– Я думала, тут был полный разрыв отношений, – говорю я Логану, который сжимает в руке снимок, на котором запечатлена девушка с вязальными спицами, но в шоке смотрит на другое фото.
Его сделали, когда нам было десять лет: мы стоим спина к спине, одетые в одинаковую одежду, словно для какого-то кринжового эпизода в плохом комедийном сериале. А рядом двойная рамка: с одной стороны – фотка Логана с выпускного на юридическом факультете, с другой – моя первая дизайнерская выставка.
– Откуда же у нее снимки, если ей их не отсылал папа? – продолжаю допытываться я.
– Понятия не имею. Нам ведь неизвестно, когда именно они перестали общаться.
– Здесь целый архив. Он ни слова о ней не говорил, Логан. И не хотел, чтобы мы сюда ехали.
Отец никогда не запрещал нам что-либо делать. Мы, естественно, уже давно выросли, но он всегда с радостью разрешал нам творить что угодно.
Однако поездку сюда он не одобрил. Даже когда Логан объяснил отцу, что с юридической точки зрения мы несем ответственность за все, что находится в доме, включая и личные вещи покойной. А также – почти за половину магазинчика вязания. Суть в том, что наша таинственная бабушка завещала заведение не только нам, но и еще двум людям: женщине, до сих пор работающей в магазине, и нашей троюродной сестре или как там бишь ее…
Я начинаю паниковать – далеко не в первый раз после того, как до нас дошли новости о загадочной бабушке.
– Слушай, вот эта наша троюродная сестра… Она с папиной стороны или с маминой? Мама была отсюда?
– Не знаю. Я хотел разобраться, но папа ничего не рассказывал, а мне хватало забот с юридической частью, чтобы еще и это искать самому. И не забывай, мне еще и отпуск обговаривать пришлось.
– Надо было разобраться, прежде чем приезжать сюда. Надо…
– Отложим до завтра, когда встретимся с ними.
Логан всегда уверен, что разберется. Он не прожил целую жизнь, не имея возможности уснуть самостоятельно. И он не слышал никаких темных голосов в голове, хотя я всегда подозревала, это просто потому, что у него есть я и я отдуваюсь за нас двоих.
У Логана Дарлинга все всегда идет гладко.
Если бы я его не любила, определенно ненавидела бы.
– Ну а пока, – добавляет он и очень аккуратно ставит фото обратно на каминную полку, – я хочу поспать примерно часов десять.
Я недоверчиво озираюсь.
– Где?
Брат пожимает плечами, и мы продолжаем исследовать дом. Рядом с гостиной, в задней части здания, мы находим компактную кухоньку примерно с такой же атмосферой. Тесная, уютная, заставленная чем попало, но… не старушечья. Не ужасно отвратительная.
Мы возвращаемся в гостиную и обнаруживаем короткий коридорчик. В нем видна одна-единственная дверь. Логан толкает ее.
Это единственная, кроме гостиной, комната в доме – спальня с крохотной отдельной ванной.
Мы с Логаном таращимся на одинокую кровать в середине комнаты. Хотя нет, это не одинокая кровать, а две двойные кровати, приставленные друг к другу.
– Тут не слишком комфортно, – констатирует брат.
– Я не собираюсь спать с тобой в одной комнате, – одновременно с ним выпаливаю я.
– Здесь две кровати, – замечает Логан. – Причем они буквально называются «кровати-близнецы», Лекс.
Я пожимаю плечами:
– Ну, не повезло тебе, братик. Я была готова отпустить тебя сюда одного. Как раз ты настоял, чтобы я сюда приехала. А это значит, что я сплю на кровати, а ты – на диване.
– Я размером вдвое больше дивана.
– Ты же где угодно можешь спать. С самого детства хвастался.
Я иду в гостиную, а потом забираю чемодан, стоящий у входной двери (для этого пришлось сделать целых три шага), и докатываю его до угла спальной комнатушки. А затем, несмотря на опасения из-за монстров, которые могут прятаться под кроватью, я растягиваюсь на ней во весь рост.
Логан разглядывает меня своим характерным адвокатским прищуром.
– Берегись мышей, – говорит он и неспешно выходит из спальни.
Глава 4
Я не двигаюсь, пока не убеждаюсь, что Логан действительно ретировался в гостиную. Я слышу, как старый диван стонет, когда брат присаживается на него. Затем вскакиваю с кровати и откидываю покрывало. Я не хочу найти там мышиное гнездо, я должна знать, что его там нет.
Убедившись, что кровать чистая, – она даже пахнет чистотой, что в нынешней ситуации кажется настоящим чудом, – я открываю чемодан и достаю из него все необходимое для ночного ритуала.
Раскладываю по бортикам ванны, в которую едва удалось втиснуться, средства для ухода за кожей. Туалетный столик, унитаз и сама ванна стоят так близко друг к другу, что я вообще не понимаю, как ими можно пользоваться. Я выполняю двенадцать успокаивающих, уравновешивающих упражнений, разработанных вместе с моим психотерапевтом, потом бьюти-процедуры – девушке надо за собой ухаживать, даже если с головой у нее в порядке далеко не все, – и смотрюсь в пыльное зеркало.
– Я спокойна. Я безмятежна. Я буду спать спокойно и безмятежно.
Вот моя мантра перед сном, и она хорошо мне служит. Некоторые люди для эмоциональной поддержки заводят питомцев. Но мантры более универсальны, причем их не надо кормить и выгуливать. Я безмолвно повторяю слова, возвращаясь в спальню. Меняю наволочки на кровати на свои, с запахом лаванды.
«Я спокойна. Я безмятежна. Я буду спать спокойно и безмятежно».
Размышляю, стоит ли принять снотворное – это последний шаг программы. Обычно я о подобном даже не задумываюсь, но в новом, незнакомом месте совсем не хочется отключать мозг. В каждой тени прячется опасность, снаружи – удушающая темнота, да еще и зловещая часовая башня.
Наверное, это не настоящая опасность: как обычно, у меня все проблемы в голове, но иногда мне никак не удается себя убедить, что́ на самом деле существует, а что́ – нет.
Я перестилаю кровать и укладываюсь. Покрывало шершавое, на удивление теплое и приятно-увесистое. Мой нос холодный, но я жутко устала…
И похоже, я быстро отключилась, потому что вскоре мне кажется, что я не сплю.
Но я не в доме.
«Значит, я все-таки вижу сон».
Я иду по улице – и она выглядит в точности как та, по которой мы сегодня ехали на машине. Узкие, настороженные дома, удушающая тьма. Я направляюсь к часовой башне.
Часы светятся, словно маяк, и я безвольно шагаю прямо к ним, не в силах остановиться. Босиком. Мне холодно.
Так холодно.
Я не могу оторвать глаз от башенных часов – и, конечно же, с жутким чувством неизбежности и ужаса вижу, как на гладкой колонне появляется первая трещина.
А потом слышится тихий треск. Я вздрагиваю на ходу.
«Я не хочу туда. Я не хочу туда».
Пытаюсь сказать это вслух, но не могу. Я могу только двигаться вперед, к неминуемой гибели.
Я знаю, что именно она меня ждет, ведь раньше мне уже снился этот сон.
Тот самый, который терзал меня в детстве ночь за ночью, пока отец не отвел меня к специалистам. Пока я не разработала программу.
Снова треск, теперь громче. Башня начинает разваливаться с середины, и я чувствую себя замороженной целиком, однако не сбавляю шаг. А в ночь вырывается первый клочок блестящей, тошнотворной непроглядной черноты.
«Раз, два, три, все нормально. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».
Горло болит от застрявшего в нем крика.
Грудь распирает от накопившихся всхлипов.
Попытки дышать не помогают. У меня нет выбора, и я смотрю на черноту. Склизкую, неотвратимо приближающуюся.
У черноты из трещины в часах есть глаза.
И я знаю, что они таращатся прямо на меня.
А потом их становится целый миллион – они вырываются наружу и расползаются по ждущей, гостеприимной темноте ночи. На какое-то мгновение я слышу только ползущий звук. Хочется убедить себя, что улавливаю шум ветра в кронах деревьев, но я знаю, что это не так.
О, как бы мне хотелось ничего не знать!
А затем начинаются ужасные, тошнотворные сосущие звуки. Я слышу вдалеке крики.
Они едят.
И я почти уверена: я точно знаю, что они едят. Это настолько ужасно, что желудок сдавливает, а к горлу подкатывает…
– Лекс! – Голос Логана.
Мне удается оторвать взгляд от башни, но позади меня – все черным-черно.
Может быть, я и сама уже полна этой черноты, словно яда…
Я чувствую руки Логана на своих плечах. Моргаю и открываю глаза, хотя мне казалось, что они не закрыты. Меня окружает свет круглой, расписанной вручную лампы. Я – в теплой комнате.
Я дезориентирована.
Я проснулась от кошмара – аллилуйя, – но… я не в постели. Правда, я не стою под разваливающейся часовой башней, что радует. Но я нахожусь в гостиной и не понимаю, как сюда попала.
Я смотрю на Логана и промаргиваюсь. Брат мрачен.
А вот это совсем не радует. Мой брат обычно сияет ярче солнца.
– Замечательно, – умудряюсь я прохрипеть пересохшим горлом. – Одна ночь в захолустном штате, и у меня уже лунатизм.
«Хуже не бывает», – говорю я себе.
А вот и нет. Я отлично помню, что мне снилась часовая башня. И не раз.
Задолго до того, как мы прилетели в Айову.
Глава 5
Я тащусь в спальню, снова выполняю весь свой ритуал и принимаю чертову таблетку. Я сплю урывками, но, по крайней мере, без сновидений. А когда меня будит солнечный свет, пробивающийся через пыльное окошко душной комнаты, я понимаю, что больше никуда не ходила.
Слава богу.
Программа работает. То, что произошло ночью, – явно следствие лунатизма, а хожу во сне я только тогда, когда не выполняю программу. Просто абсурд. Я почему-то была уверена, что мне снился какой-то жутковатый городок еще до того, как я здесь очутилась.
Просто так работает мой поломанный мозг. Я знаю это, и я уже достаточно долго прожила с плохо работающей головой. Я понимаю, настолько глупо… паниковать из-за очередного приступа.
Если я буду соблюдать программу, использовать механизмы преодоления, то смогу функционировать как нормальный человек. Вот важный, усвоенный тяжким трудом жизненный урок, и я не могу его забыть просто потому, что приехала в новое, незнакомое место.
При виде солнечного света и комков пыли воспоминания о том, что произошло накануне, кажутся смешными – вплоть до жутких лиц и пугающих переулков.
Я встаю с кровати и плетусь в гостиную. На диване лежат аккуратно свернутое одеяло и подушка, а Логана нет. Но поскольку домик настолько крохотный, что я даже, образно говоря, руку спокойно вперед вытянуть не могу, я быстро замечаю, что он сидит за столом на кухне, в которой, возможно, поместятся два человека.
Брат разложил на столе юридические документы, полученные от бабушкиного адвоката. Но что еще важнее – он не заварил кофе. Даже намека на это нет.
Мой брат-близнец хорошо меня знает. Логан даже не поднимает головы.
– Надо будет сходить за продуктами, но наша встреча с другими наследниками магазинчика вязания – через полчаса, а до ближайшего магазина – минут двадцать. Но, предупреждая твою истерику – тут через улицу какая-то забегаловка, где точно есть кофе.