Клара не двинулась. Он вытер ей волосы сам, не спеша, от макушки к концам, потом положил полотенце ей на плечи и очень аккуратно коснулся губами виска, возле самой линии волос. Руки у него были холодные, ладони шершавые, и она почувствовала, как у неё перехватило дыхание. И тут же перед глазами встало: коробка на балконе, кирпич, щель под дверью, печатные буквы на четвертинке листа. Она отступила на полшага.

— Макар, — сказала она. — Не надо.

— Почему? — спросил он. Голос был ровный, но полотенце он сжал в кулаке.

— Потому что тот, кто это делает, смотрит на меня каждый день. — Клара сказала это вслух впервые и почувствовала, как стало холодно в груди. — И он видит, кто ходит ко мне домой. Он видит вашу машину во дворе. Он уже написал мне один раз, он умеет ждать. Если вы будете рядом, он сделает что-то с вами. А вы не должны отвечать за меня.

Макар постоял, потом бросил полотенце на стиральную машину.

— Ну и логика. — Он ушёл в комнату, вернулся с курткой. — Значит, я тебе говорю нормально: я взрослый человек, участковый, у меня оружие и четырнадцать лет службы. Я сам решу, за что я отвечаю.

— Я вам не разрешала решать это за меня.

— А я и не спрашиваю разрешения. Я охрану не отменял: сегодня ночую у тебя, утром поговорим.

Утром он ушёл раньше неё и оставил на столе записку: «Кофе в турке. Замок поменял, ключи на гвозде, третий себе оставил. М.» Клара прочитала, поставила листок под сахарницу и поехала в пункт с ощущением, что в её квартире стало на одну вещь больше, а в её жизни — на одного человека.

Макар после того утра переменился. Он больше не переставлял её термос и не передразнивал её голосом; он работал. Разложил на своём столе карту района в четыре склейки и начал черкать по ней фломастером. Соловьёва, дом с газом, её подъезд, её балкон, автобусная остановка у рынка. Точки складывались в круг с центром примерно там, где стоял её дом.

— Смотри, — сказал он ей через три дня, постучав пальцем по карте. — Он не по городу гуляет. Он вокруг тебя ходит. Значит, знает район. Значит, живёт здесь или работает.

— Я это уже вижу, — сказала Клара. — Я опросила сто двадцать квартир по кругу.

— И что?

— Никто ничего. Одна женщина на Кирова сказала, что видела мужчину у арки: молодой, в капюшоне, с сумкой. Она его не разглядывала и не считает подозрительным. Просто «мужчина ждал, потом ушёл».

— Сумку?

— Да. Спортивную, серую.

Они занялись списками: жильцы в радиусе километра, приводы, отказники, психиатрические учёты, которых отдел не трогал годами. Клара сидела над папками до одиннадцати, и Макар сидел с ней, изредка уходил за кофе в автомат на первом этаже и ставил перед ней стакан, не спрашивая. В те вечера в кабинете было тепло и почти мирно, и оба делали вид, что не замечают этого.

В декабре в списках всплыла фамилия. Кузьмин Виталий Андреевич, тридцать два года, зарегистрирован по адресу в двух кварталах от её дома; год назад участковым же разбирали заявление от его матери, что сын закрылся в комнате и не разговаривает, но она его отозвала. Ни приводов, ни дел. Клара прочитала фамилию и остановилась — так, что Макар заметил.

— Ты чего?

— Ничего. — Она читала строку ещё раз. Виталий Кузьмин. Витька. Тот, кто сидел с ней за одной партой с первого по девятый класс и носил ей в портфеле яблоки, вытащенные из-под ранетки у бабушки, — яблоки были кислые, и она их не ела, а отдавала обратно. Тот, кто написал ей в восьмом классе на тетрадном листе признание и получил в ответ «я тебе ничего не должна». Тот, кого она потом видела на выпускном в углу, с гитарой, на которой он так и не научился играть.

— Витя, — сказала она вслух.

— Что «Витя»?

— Бывший одноклассник. Я его знаю. — Клара закрыла папку. — Витька Кузьмин, фамилия в списке жильцов. Он был со мной в одном классе, потом куда-то уехал, кажется, к отцу. Мать у него живёт тут, на Кирова.

Макар откинулся на спинку стула, долго смотрел на неё.

— Так, — сказал он. — И молчала бы дальше?

— Я не была уверена.

— Ты и сейчас не уверена, зато у тебя про это написано на лице. Собирайся, едем.

Они поехали к дому матери Кузьмина в тот же вечер. Квартира оказалась третья, окна во двор с аркой — те самые окна, в которых Клара видела тень. Мать, женщина в сером платке, открыла, держась за дверь обеими руками, и не пустила их внутрь. Сказала, что сына нет, он снимает жильё, где — не знает, звонит раз в месяц; сказала, что он тихий, что он никогда никого не обидел, а если к нему приходят, значит, кто-то наговаривает. Потом посмотрела на Клару и вдруг сказала:

— А вы Клара? Он про вас говорил. Он вас очень уважал.

Клара смотрела на её пальцы, сжатые на косяке, и на проступающие за спиной в комнате, в темноте, натёртые до блеска полы.

Задержали его через девять дней, в конце декабря, в квартире на съёмной на окраине — однокомнатной, с одним столом, на котором стоял ноутбук и рядом, на подносе, лежали ножницы для сада, секатор и моток тонкой проволоки. В шкафу нашли серую спортивную сумку, в сумке — блокнот в клетку. Блокнот был заполнен мелким почерком, с датами и временем. Клара вышла из дома, где стоит, в семь минут восьмого; на кого смотрит в окно; где оставляет машину; в каких окнах горит свет; какие продукты берёт в магазине на углу. Тридцать восемь страниц. Последняя запись — вчерашняя, о том, что она вернулась в двадцать один пятьдесят пять и не зажигала на кухне свет семь минут.

Макар читал блокнот стоя, передавая листы следователю, и лицо у него постепенно делалось серым. Потом отдал, вышел в коридор и прислонился спиной к стене.

Клара сидела на табурете в пустой комнате, на той квартире, где делали обыск, и держала в руках стакан с водой, который ей кто-то дал. Из соседней комнаты слышно было, как Кузьмин говорит следователю ровным, спокойным голосом: да, он; да, каждый день; нет, он ничего плохого не хотел; птицы — чтобы она заметила; газ — чтобы она поняла, что он добрался; а в доме он был, но не зажигал, потому что не мог причинить ей вред, это всё чужие, кто-то другой.

Потом его вывели. Он был выше, чем помнила Клара, и худее; голова коротко стриженая, лицо без выражения, руки в наручниках перед собой. Он остановился, когда увидел её, и стоял, пока конвой не потянул. Сказал:

— Клара Николаевна, я вам не враг. Я смотрел, чтобы с вами ничего не случилось.

Макар рванулся к нему, и его успели перехватить двое. Клару отправили домой на служебной машине.

Дело двинулось, но сразу завязло. На коробках отпечатков не оказалось, на кирпиче тоже, перчатки Кузьмин выбрасывал; дом с газом взломали без его следов, замок и вовсе сняли до приезда Клары; свидетелей не было ни одного, а мать на первом же допросе сказала, что сын был дома, с ней. Эксперт писал, что повреждения птиц «не исключают» бытовой характер, а запись в блокноте адвокат назвал «не однозначной». Клара давала показания дважды и оба раза слышала один и тот же вопрос: вы уверены, что между вами и гражданином Кузьминым ничего личного, кроме школы, не было?

Она смотрела на него в зале через стекло: сидел, руки положил на стол, глаза в стену. Двадцать лет назад он вытащил её портфель из лужи, когда портфель порезали мальчишки старшего класса. Один раз зимой отдал ей свои варежки и потом ходил с синими руками весь день. В девятом классе написал на тетрадном листке: «Я тебя люблю, я всё для тебя сделаю». Она тогда отдала ему листок обратно, не прочитав до конца, потому что во дворе ждал Стас из параллельного, с мопедом. Клара помнила этот листок сейчас, с точностью до помарки в середине слова, и от этого в горле стоял ком.

Глава 3

На третьем допросе она сказала следователю ровно то, что сказала: что, вероятно, Кузьмин ею увлечён давно, что действия его она расценивает как преследование и следствие больного состояния, и что она не считает, что его надо за это сажать в колонию, потому что тюрьма его не лечит. Она попросила судебно-психиатрическую экспертизу вместо обвинения. Макар, узнав, развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что осыпалась штукатурка у наличника.

— Он у тебя крылья голубям подрезал и уехал бы с твоими волосами в сумке, — сказал он ей вечером в пустом коридоре, очень тихо. — Ты о нём жалеешь? Ты вообще соображаешь?

— Он больной человек, Макар.

— Он не больной. Он терпеливый. — Макар стоял близко, у неё над лицом, и дышал быстро. — И он тебя любит, между прочим. Ты только из-за этого. Тебе это льстит, да?

Клара посмотрела на него, потом развернулась и пошла к выходу, ничего не сказав, потому что если бы она сказала хоть слово, то сказала бы лишнее. Дома она закрылась на оба засова, накинула цепочку и легла на диван, не включая свет.

Экспертиза признала Кузьмина вменяемым, но со «стойким расстройством». Дело переквалифицировали, материалы передали дальше, и после нового, третьего ходатайства защитника его отпустили под подписку о невыезде, а через два месяца и вовсе оставили на свободе с обязательством наблюдения. Кларе пришли копии документов в конверте, и она прочитала всё до последней строки, стоя в коридоре пункта, в пальто, с ключами в руке. Макар узнал об этом вечером из сводки, перечитал два раза и очень аккуратно положил лист на середину стола.

— Ну, — сказал он спокойно, без единого повышения голоса. — Молодец, Ветрова. По-человечески поступила.

Клара сняла пальто, села за свой стол, открыла ноутбук и до конца смены заполняла журнал профилактических обходов. Руки у неё не дрожали. Она поставила кастрюлю с водой, сварила макароны, поела, помыла посуду, легла в половине двенадцатого. И в двенадцать тридцать услышала в подъезде шаги: ровные, спокойные, без спешки. Они поднялись до её этажа, прошли к двери и остановились.

Она лежала с открытыми глазами и считала: шаги, пауза, шаги, пауза. Потом на площадке звякнуло — что-то металлическое легло на пол, и по двери прошёл удар, не сильный, скорее примерочный. Второй удар был тяжелее; дерево отозвалось глухо, засов дёрнулся в гнезде. Клара скатилась с кровати, взяла телефон с тумбочки и, не включая света, набрала Макара — на третьем гудке сбрасывая и набирая снова, потому что в трубку нужно было ещё и кричать.

Он ответил на первом.

— Он у меня. Ломает дверь, — сказала Клара в трубку, очень ровно, и тут же дверь пошла внутрь: верхний наличник треснул, полотно отогнулось, и в щель просунулась рука в перчатке, шарившая по засову.

— В комнату, дверь на себя, — коротко сказал Макар. — Слышишь? В комнату. Я еду.

Она ушла в комнату, приперла дверь стулом, потом столом, встала у стены между шкафом и окном. В прихожей скрипели половицы, шуршала одежда, потом всё стихло. Клара слышала своё дыхание и больше ничего, и в этой тишине прошло минуты четыре, прежде чем в подъезде загрохотали шаги, уже другие — быстрые, тяжёлые, — и в квартиру влетел Макар с пистолетом в руке, без куртки, в одной рубашке, в налипшем снегу.

Кузьмин был в прихожей, у вешалки. Он стоял и снимал вторую перчатку, аккуратно, как гость, и когда Макар вошёл, он не побежал и не закричал. Просто сказал:

— Здравствуйте. Я к Кларе Николаевне.

Макар сбил его с ног на пол, заломил руки, придавил коленом. Клара вышла из комнаты как раз в тот момент, когда в дверях показались двое из ночного наряда, и увидела своего одноклассника на полу у её вешалки, с разбитой губой, с лицом совершенно спокойным; и увидела, как он ей улыбнулся, лёжа на полу.

— Клара Николаевна, я вам хотел сказать, — проговорил он, пока его поднимали. — Я вас не трону. Я бы никогда.

Он сказал это и на лестнице, и в машине, и потом на допросе. Дело завели уже на настоящий эпизод: проникновение в жилище, повреждение имущества, и на этот раз с понятыми, освещённой площадкой, протоколом и свидетелем в лице участкового. Кузьмина арестовали. Клару отвезли в отдел давать показания, а в четыре утра Макар привёз её к себе, потому что её квартира стояла с выломанной дверью и её нельзя было оставлять там.

У него было маленькое жильё, две комнаты, кровать у стены, книги в стопках на полу, зелёное одеяло. Макар открыл шкаф, вытащил футболку и спортивные штаны, положил ей на кровать.

— Душ вон там, полотенце на крючке. Я в другой комнате.

Клара стояла в его прихожей, в пальто, и не могла расстегнуть верхнюю пуговицу — пальцы не слушались, так, будто после бега. Макар увидел это, подошёл, расстегнул ей пуговицу за пуговицей, снял пальто, потом снял с неё сапоги — по очереди, поставив её руки себе на плечи, чтобы она не упала. Он делал это молча и не смотрел ей в лицо. Клара положила ладони ему на затылок, и он замер, на секунду, с её сапогом в руке.

— Макар.

— Не надо, — сказал он хрипло. — У тебя руки ледяные. Иди в душ.

Она не ушла. Он выпрямился, и она обняла его за шею; он был тёплый, от него пахло снегом и порохом, и она почувствовала, как его руки медленно, будто спрашивая разрешения, легли ей на спину, под лопатки, потом ниже. Он поцеловал её в висок, потом в щёку, потом повернул её лицо к себе и поцеловал в губы — так, что она на секунду перестала слышать дом. Дальше всё было снято с них по дороге в комнату: его рубашка, её свитер, заколка выпала и осталась где-то на полу. Он вёл ладонями по её бокам, по груди, тяжело дыша ей в шею, и говорил шёпотом, не то ей, не то себе: «Живая». Клара отвела лямку, и дальше он был очень осторожен, как будто боялся сломать её, и в то же время не отпускал ни на минуту — держал за бедро, за плечо, поворачивал, накрывал целиком, дышал ей в волосы. Она впервые за два месяца почувствовала не то, что нужно стоять и терпеть, а то, что можно просто быть. В какой-то момент он замер, поднял голову и посмотрел на неё почти испуганно, а она прижала его к себе за шею и сказала: «Не останавливайся». После он лежал на спине, положив её голову себе на грудь, и гладил её по волосам, пока она не уснула.

Утром она проснулась от запаха кофе. Макар сидел на краю кровати, одетый в штаны и футболку, с двумя чашками в руках, и смотрел на неё очень серьёзно.

— Ветрова, — сказал он. — Слушай сюда, один раз и без торга. Я тебя больше никуда не отдам и охрану с себя не сниму. Ни сегодня, ни когда там всё закроют, ни через год. Мне сорок один, я тебе всё это говорю не в три часа ночи, а утром, трезвый, с кофе. Либо мы живём вместе и не прячемся, либо ты мне скажешь прямо: нет. Только честно, а не из-за того, что тебе за меня страшно.

Клара взяла чашку, отпила, обожгла язык о край.

— Хорошо, — сказала она.

— «Хорошо» — это да?

— Это да.

Продолжать?Она лежала с открытыми глазами и считала: шаги, пауза, шаги, пауза. Потом на площадке звякнуло — что-то металлическое легло на пол, и по двери прошёл удар, не сильный, скорее примерочный. Второй удар был тяжелее; дерево отозвалось глухо, засов дёрнулся в гнезде. Клара скатилась с кровати, взяла телефон с тумбочки и, не включая света, набрала Макара — на третьем гудке сбрасывая и набирая снова, потому что в трубку нужно было ещё и кричать.

Он ответил на первом.

— В комнату, дверь на себя, — коротко сказал Макар. — Слышишь? В комнату. Я еду.

— Здравствуйте. Я к Кларе Николаевне.

— Клара Николаевна, я вам хотел сказать, — проговорил он, пока его поднимали. — Я вас не трону. Я бы никогда.

— Душ вон там, полотенце на крючке. Я в другой комнате.

— Макар.

— Не надо, — сказал он хрипло. — У тебя руки ледяные. Иди в душ.

Клара взяла чашку, отпила, обожгла язык о край.

— Хорошо, — сказала она.

— «Хорошо» — это да?

— Это да.

В пункте они появились вместе, и это заметили в первый же день. Макар завёл машину, подождал, пока Клара сядет, и на выезде, у светофора, взял её за руку через подлокотник — просто, без объяснений. К обеду дежурный по отделу знал уже всё: что участковый с Кирова живёт с новой, что она в пункте полгода, что машину он паркует у её подъезда. К вечеру шутили в курилке, к концу недели перестали — привыкли.

Работа изменилась. Им дали два дела, где нужны были двое; жалоб стало больше, потому что люди охотнее идут к тем, кто друг с другом разговаривает. Макар научился не открывать окно, а проветривать кабинет сквозняком; Клара научилась не отвечать на его замечания сразу, а через десять минут, когда они уже не имели веса. Он приносил в термосе чай для двоих, она купила вторую кружку — целую, без скола, — и они стояли в обед у подоконника рядом, локтями почти касаясь.

Дома было иначе. Клара перевезла своё к нему за три ходки, оставила квартиру на замке; он выбросил лишние книги в гараж, освободил в шкафу половину, поставил на кухне вторую табуретку. По вечерам он смотрел сводки, она читала, потом оба засыпали рано, потому что подъём в шесть. Утром в субботу он варил борщ по рецепту матери, на две кастрюли, и половину отвозил ей на кладбище, потому что мать умерла четыре года назад и он ездил к ней раз в месяц, всегда один. Теперь ездил с Кларой.

Прошло три недели. В конце февраля Макар зашёл в первый отдел по делу о квартирной краже — забрать изъятые вещи, — и там, у окошка выдачи, его встретила Лена. Бывшая жена. Она стояла с папкой, в шубе, с новой стрижкой, и когда он вошёл, сказала ему «привет» так, будто они виделись вчера.

— Ты тут что делаешь? — спросил Макар.

— Работаю. С ноября. — Она поправила папку. — Я думала, ты знаешь, отдел же общий. Мне квартиру дали по программе, здесь, в районе. Мы теперь соседи почти.

Макар действительно не знал. Он вернулся в пункт к концу смены, и Клара по его лицу поняла, что что-то есть, но он сказал только, что встретил Лену, и что она работает в первом отделе, и что ничего больше не было. Клара кивнула, спросила, как она, и Макар сказал: нормально. Разговор на этом кончился, и оба ночью лежали каждый со своим.

В четверг, в конце смены, в пункт принесли пакет. Курьер, никаких документов, сказал, что заказ на имя Макара: коробка, внутри конверт, в конверте — открытка с видом города и подпись от руки: «С возвращением в район. Скучала. Л.» Макар положил открытку в ящик стола и замолчал на весь день, а вечером впервые за месяц не остался ночевать, сказал, что надо в гараж.

В субботу он пришёл домой поздно, с сумками из магазина, принёс пельмени и бутылку вина, и был необычно говорлив, шутил и дважды предлагал Кларе съездить в отпуск в мае, куда угодно, хоть в Карелию. Они поели, и через час Макара начало мутить. Сначала он сказал, что переел; потом ушёл в ванную; потом вышел оттуда, держась за косяк, весь в холодном поту, с расширенными зрачками, и упал у порога. У Клары в первые секунды встало перед глазами всё сразу — газ, щель под дверью, перчатки, — а потом она уже звонила в скорую и набирала дежурного, и, набрав, кричала в трубку адрес, а не фамилию.

В реанимации у него остановилось дыхание дважды. Откачали. Токсиколог сказал, что в теле нашли следы сильнодействующего препарата — из тех, что не продают в аптеке, — и что, если бы доза попала в первую половину тарелки, а не во вторую, и если бы он был один в квартире, скорая не успела бы. Клару держали в отделе до трёх утра, потом отпустили. Она просидела ночь в коридоре больницы, у дверей палаты, и на рассвете зашла, села у койки. Макар был бледный, с трубочкой в руке, глаза открыл и сказал хрипло, первое:

— Не сама.

— Я знаю.

Он выписался через шесть дней и в первый же вечер, ещё с синяками от катетеров на руках, разложил на столе свою собственную папку. Клара не спорила. Она села напротив и раскрыла свою.

— Пельмени я купила в среду, те самые, в «Пятёрочке» у рынка, — сказала она. — Вино принёс ты. Бутылку открывал ты, я не подходила. Посуду я не мыла после — она вся у экспертов.

— Значит, бутылка.

— Или пакет. Или то, что ты ел до дома. Ты в субботу где был?

Макар задумался, потом потёр лицо ладонью.

— В гараже. Потом заехал в контору, забрал справку на машину. Потом в магазин.

— В контору. Кто там был?

— Никого. Мне отдали справку через окошко, я расписался.

Клара записала. Дальше они пошли по времени: эксперты нашли препарат в бутылке, на горлышке снаружи — следы и ни одного отпечатка, что для крепления руками означало перчатки; пломба на пробке была надрезана сбоку, аккуратно, лезвием, а не сорвана. Продавец в магазине сказал, что вино он взял с верхней полки, сам. Камер у магазина не было, зато была камера у соседнего дома — та, что висит на козырьке аптеки. В записи за субботу, в 19:12, у машины Макара, стоявшей у гаражей, прошла женщина в светлой шубе. Она остановилась, оглянулась дважды, наклонилась к капоту. Дальше пошла к своему подъезду, и камера у подъезда её уже не поймала, потому что фонарь на этом углу горел через один.

Клара смотрела этот фрагмент семь раз. Потом сказала:

— Макар. Шуба светлая, рост сто шестьдесят восемь, походка с заносом левой. Это твоя Лена.

Он сидел и смотрел в экран, не мигая.

— Плёнку надо в нормальном качестве, — сказал он. — Это никто не примет.

— Я знаю.

Дальше они работали тихо, вдвоём, не поставив в дело никого, и Клара впервые увидела, как Макар ищет: медленно, въедливо, без крика, как будто разбирает стену по кирпичу. Он поднял её старые заявления в отделе кадров первого отдела, в которых она указывала место жительства; нашёл, что квартиру ей выдали в конце января, за две сотни метров от гаражей; нашёл её графики дежурств — в ту субботу она была свободна. Клара нашла в её амбулаторной карте два обращения в частную клинику и запрос в лабораторию на препарат, который в клинике ей не выписывали. Запрос был от другой фамилии, но с её телефона.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3