– Какой же ты страшненький, – проговорила я, наклоняя голову, чтобы разглядеть его.
Кот сощурил ярко-зелёные глаза.
– И толстый.
Кот зевнул.
– Но твоя чёрная шёрстка мне нравится. – Я стряхнула на лицо прядь волос. – Видишь? У меня тоже чёрные волосы. Ты маленькая тень, совсем как я. Так меня нонни называет, по-итальянски «омбралина».
Кот смотрел на меня так, словно говорил: «Занятно. Я хочу сказать, что ты меня утомляешь».
Я села на пятки.
– У тебя чудесная морда, котик. Очень выразительная.
«Хоть у кого-то из нас», – казалось, ответил он, дёрнув левым ухом. Потом улёгся на живот и стал смотреть на меня из-под полуприкрытых век.
Я тоже растянулась на полу, наблюдая за ним:
– У тебя есть дом, котик?
Животное стало вылизывать лапу. Полагаю, это значило: «Вообще-то нет. Брожу тут и там. По большей части нигде не обретаюсь».
– Да? Я тоже. Ну, в принципе, мой дом здесь. В филармонии. А это всё равно что нигде, поскольку концертный зал домом не считается.
«Почему?» – поинтересовался бы кот, умей он говорить. Он бы сидел вот так же, слушал меня и задавал бы правильные вопросы. А произношение у него наверняка было бы похоже на манеру Кэри Гранта – странные интонации с британским акцентом. Маме бы он понравился.
– Потому что я его ненавижу, – прошептала я. – Маэстро обещал, что это будет приключение, но ничего подобного. Это как тюрьма. Жить здесь стыдно и отвратительно.
Кот перекатился на спину и стал смотреть на меня.
– Хочешь спросить, кто это Маэстро? – Я тоже легла на спину. Поворачивать голову к нему в таком положении было неудобно, но меня это забавляло. – Ну, формально он носитель половины моих генов. Но я не хочу об этом думать.
Кот медленно моргал, словно уже засыпал.
– Ну, я имею в виду, что он мой отец. – Я нарисовала в воздухе вопросительный знак. – По документам. Но не для меня. Можно сказать, что я от него отреклась. – Я помолчала, постукивая одной ступнёй о другую. – Знаешь, в школе все думают, что я чокнутая. Я теперь странно одеваюсь и всё время рисую, вместо того чтобы общаться с одноклассниками. Наверное, разговаривая с котом, я подтверждаю их подозрения. – Я вздохнула. – Даже не знаю, что хуже – разговаривать с котом или с самой собой. – Я прижала кота к груди. – Ух ты. Ну ты и толстяк.
Кот сощурился. Наверняка он просто хотел спать, но я восприняла это как ответ «Ты не очень вежливая хозяйка».
– Но мы останемся друзьями, правда?
Уши у него задёргались. «Друзьями? Ты слишком самоуверенная».
Я почесала его под подбородком.
Кот вытянул шею и закрыл глаза. «Продолжай, и, может быть, у нас что-нибудь получится».
Я прыснула:
– А ты умеешь быть милым.
– Прикольно, – раздался голос сверху. – Ты нашла кота.
Я села и подняла голову: рыжие волосы, лицо всё в веснушках, дурацкие уши торчком.
Генри Пейдж.
Принесла нелёгкая.
Пару лет назад родители Генри стали водить его на концерты, и в конце концов он упросил их устроить его билетёром – работа на неполный день, платили гроши, но, глядя, как Генри увлёкся, можно было подумать, что это рай на земле. Сейчас он был одним из двух последних билетёров. Все остальные давным-давно уволились, кроме ходячего мертвеца Арчи, которому было уже девяносто с хвостиком.
В школе Генри учился в одной параллели со мной. Он играл в бейсбол и бегал кросс. Оценки у него были блестящие, поскольку он много занимался, но каким-то образом ему удавалось быть популярным среди других учеников, хотя, на мой взгляд, хорошая успеваемость и популярность у сверстников никогда не совпадают. У Генри это, однако, получалось, потому что он был безупречен во всех отношениях – настолько, что мне пришлось составить список «Причины, почему я не люблю Генри Пейджа»: я держала его в своём альбоме и заглядывала туда, когда ловила себя на мысли, что Генри не так уж и плох.
Портили его только бесчисленные веснушки и торчащие уши. В прошлом феврале многие стали подходить ко мне в школе, говоря: «Сочувствую тебе из-за мамы, Оливия», «Вот ведь несчастье, Оливия» или «А почему она ушла?». Кто-то растрезвонил об этом, а мне вовсе не хотелось, чтобы всем стали известны мои семейные секреты. Болтуном, скорее всего, был Генри, который постоянно слонялся по филармонии и совал нос в чужие дела. Поэтому я нарисовала его в виде слона с торчащими во все стороны рыжими волосами, усыпанным веснушками хоботом и свисающими до пола ушами, подписала «Пейдж – длинный нос» и приклеила к школьному шкафчику.
Из-за этого все перестали спрашивать меня о маме и начали неприятно на меня коситься, а потом и вовсе полностью игнорировать.
Видите ли, тот рисунок никак не мог навредить Генри, хотя это был самый лучший слон в моём исполнении. Генри Пейджа все в школе любили.
Все, кроме меня.
– Где ты его нашла? – спросил Генри, наклоняясь, чтобы погладить кота.
Тот заурчал. Предатель.
– Не твоё дело. – Я положила кота на плечо и зашагала за сцену. Из-за дверей зала доносились звуки настраиваемых инструментов.
– Я слышал, как твой отец разговаривал с Ричардом. – Надоедливый мальчишка шёл за мной по пятам.
– Отстань, Генри.
– Вы что, переехали сюда жить? Кошмар. Как ты это перенесла?
– Отвяжись, Генри.
Но он не сдавался:
– Я очень тебе сочувствую, Оливия. Я не… я знаю, что мы с тобой не дружим – но не хочешь ли ты пойти поесть мороженого или вроде того? Мне только что выдали деньги на карманные расходы.
Я остановилась так внезапно, что Генри чуть не врезался в меня. Мы находились в западном фойе, у потрескавшейся чаши давно не работающего фонтана с фигурой скрипача.
– Слушай, Генри, уймись, а? Хватит подслушивать и совать нос в чужие дела. Да и вообще, тебе-то что? Разве ты не должен меня ненавидеть?
– С чего бы мне тебя ненавидеть?
Я закатила глаза.
– Ты не помнишь? Рисунок?