Большая игра. Гатчинский конвой
В кабинете главы Секретной службы Её Величества, скрытом на верхнем этаже массивного кирпичного здания в самом сердце Уайтхолла, пахло иначе. Здесь царил сухой аромат дорогого турецкого табака, старого сафьяна и сургуча. Огромный камин ревел, бросая отсветы на разложенные на столе карты Памира, Персии и северо-западной границы Индии.
Сэр Мэнсфилд, грузный мужчина с пышными седыми бакенбардами и тяжёлым, бычьим взглядом, сидел в глубоком кожаном кресле, задумчиво перебирая пальцами толстую связку донесений. Напротив него, у самого огня, неподвижно замер Уильям Кортленд. Британский ликвидатор выглядел безупречно: строгий утренний фрак, гладко зачесанные назад волосы. Тонкие пальцы Кортленда опирались на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде головы волка. И только на его переносице и у левой брови белели тонкие, жёсткие шрамы, как вечная память о жестокой рукопашной схватке с капитаном Воронецким в номерах московской «Англии».
– Наш русский пасьянс разваливается, Уильям, – Мэнсфилд швырнул пачку бумаг на стол, нарушив тишину кабинета. – Из Санкт-Петербурга не приходит ничего, кроме пустых дипломатических отчетов. Наш граф Воронцов-Вельяминов, словно воды в рот набрал. Никаких графиков перемещения эшелонов на Каспии, никаких кавказских шифров. Абсолютная, глухая тишина.
Кортленд слегка повернул голову, его единственный здоровый глаз опасно сузился, а на тонких губах появилась леденящая усмешка.
– Воронцов напуган, сэр. В Москве всё пошло не по сценарию. Скобелев мертв, но его жандармская ищейка, Воронецкий, выжил. Он забрал оригинал Индийского плана и фамильную печатку графа, которую я имел глупость оставить на вокзале. Воронцов понимает, что Гатчина держит его на поводке. Он боится собственной тени.
– Уайтхолл не интересуют страхи русских графов, – Мэнсфилд жёстко ударил кулаком по подлокотнику кресла. – Парламент утвердил колоссальные субсидии для кавказского направления. Наши банкиры в Париже заблокировали транши для Санкт-Петербурга, чтобы вынудить их пойти на уступки. И в этот самый момент мы остаемся полностью слепыми! Александр III тайно строит броненосцы в Кронштадте, а мы не знаем даже калибра их орудий! Если Воронцов думает, что может просто выйти из Большой игры и доживать свой век в министерском кресле, он глубоко заблуждается.
Начальник службы поднялся, подошел к секретеру и достал из потайного ящика небольшой конверт из плотной синей бумаги, запечатанный личной мастичной печатью Секретного отдела.
– Здесь ультиматум, Уильям, – Мэнсфилд протянул конверт Кортленду. – Вы передадите его графу через нашего посланника, барона Кнута, который сейчас как раз координирует наши восточные каналы. Текст прост: либо Воронцов в течение двух недель возобновляет поставку секретных кодов Кавказского округа, либо мы официально, через анонимный источник в Париже, передаем Департаменту полиции России полную копию его финансовых обязательств перед лондонскими банками. Мы сами сдадим его Гатчине. Если он отказывается работать на Корону, он отправится на сибирскую каторгу за государственную измену.
Кортленд принял конверт, его пальцы в жёлтой кожаной перчатке бережно спрятали синюю бумагу во внутренний карман фрака.
– Это заставит его шевелиться, сэр, – негромко произнес ликвидатор. – Воронцов сделает всё, чтобы спасти свою шкуру. Из моих источников я знаю, что он уже начал тайно переводить золото баварским купцам в Персию. Граф пытается подготовить почву на границе Афганистана, чтобы выманить Воронецкого из Гатчинского замка. Он хочет, чтобы мы ликвидировали его ищейку в песках, где у нас развязаны руки.
– Прекрасно, – Мэнсфилд удовлетворенно кивнул и затушил сигару. – Пусть раздувает. Если русские пограничники ввяжутся в бой с афганцами, у нас появится законный повод ввести эскадру в Персидский залив. Отправляйтесь на Восток, Уильям. Помогите нашему графу разжечь этот костер. Но помните, Воронецкий не должен вернуться из этой азиатской командировки живым. На этот раз доведите дело до конца.
Кортленд коротко кивнул, приподнял фетровую шляпу и бесшумно вышел из кабинета. Через несколько дней его высокая, худощавая фигура с тростью растворилась в дорожной суете портов, взяв курс через всю Европу в знойные пески Востока, ближе к персидской границе в Мешхеде. Ловушка Азиатского гамбита была взведена и готова к действию.
Глава 7
Глава 7. Малахитовый капкан
Январь 1884 года выдался в Санкт-Петербурге пугающе тихим. Морозы сковали город так, что даже балтийский ветер утих, бессильный разогнать тяжёлый, сизый дым, валивший из сотен печных труб. Но к концу месяца столица озарилась огнями. Зимний дворец принимал Большой Николаевский бал. Это было главное светское событие года, призванное продемонстрировать Европе, что престол Александра III незыблем, а призрак революционного террора окончательно изгнан из залов резиденции.
Дворцовая площадь была оцеплена тройным кольцом гвардейских патрулей. В резком, слепящем сиянии первых электрических дуговых фонарей, установленных на фасадах, нескончаемой лентой тянулись лакированные кареты и закрытые сани. Из них выходили мужчины в ослепительных парадных мундирах, расшитых золотом, и дамы в тяжелых бархатных робронах, чьи фамильные бриллианты отражали свет иллюминации.
Граф Воронцов-Вельяминов прибыл к Салтыковскому подъезду в одиннадцатом часу вечера. На нём был парадный мундир Министерства иностранных дел, грудь густо усыпана звездами российских и европейских орденов, а на плечах покоилась тяжёлая соболья шуба. Граф выглядел безупречно. Из-за стёкол золотого пенсне его взгляд казался спокойным и высокомерным, именно таким, какого требовал его высокий статус. Он потратил целый час перед зеркалом, чтобы скрыть следы изнуряющей бессонницы, которая терзала его последние месяцы.
Но стоило графу перешагнуть порог Иорданской лестницы, как удушливая паранойя, на секунду отпустившая его в карете, навалилась с новой силой. Зимний дворец казался ему теперь огромным, сияющим театром, где каждый лакей и каждый гвардеец на часах мог оказаться ищейкой Гатчины. С момента его последней ночной встречи с Воронецким в особняке на Мойке, которая произошла всего месяц назад, это гнетущее чувство контроля не покидало его ни на мгновение. Из Лондона через шведские каналы ему передали последний, ультимативный приказ о возобновлении поставок шифров Кавказского округа. Сэр Мэнсфилд терял терпение. Но Воронцов знал, что новые коды МИДа, разработанные Охраной Гатчины, дублируют каждую букву прямо на стол к царю. Он был заперт внутри собственной измены, лишенный возможности сделать хоть один ход.
– Граф, вы сегодня превзошли самого себя, – к нему подошёл австрийский посланник, держа в руке бокал с шампанским. – Ваша последняя нота по балканскому вопросу является шедевром консервативной дипломатии. Настоящий монумент тишины.
– Дипломатия – это и есть искусство вовремя замолчать, барон, – ровно ответил Воронцов, вежливо кланяясь проходящей мимо статс-фрейлине. В горле у него мгновенно пересохло, а ладонь в белой лайковой перчатке инстинктивно сжалась на эфесе парадной шпаги.
Граф медленно двигался сквозь Большую анфиладу залов. Гремел оркестр, сотни пар кружились в вихре вальса, а хрустальные каскады люстр заливали залы ослепительным светом. Но Воронцов искал глазами другое. Он рассматривал толпу гостей, вылавливая из неё глухие чёрные чекмени Охраны Гатчинского дворца. Царь Александр III прибыл на бал в окружении своего личного конвоя. И Воронцов кожей чувствовал, что «Призрак» где-то здесь, среди этого великолепия, держит руку на его невидимом поводке.
Бал достиг своего пика ближе к полуночи. Пытаясь скрыться от удушливого шума Георгиевского зала, Воронцов скользнул в полутемную Военную галерею 1812 года. Сотни генеральских портретов смотрели на него со стен суровыми, неподвижными взглядами, и графу казалось, что каждый из этих мёртвых героев знает о его предательстве.
У противоположного выхода, под портретом Кутузова, его уже поджидал барон Кнут. Шведский посланник нервно потирал руки, пряча под лацкан фрака какой-то документ.
– Валериан Николаевич, Уайтхолл в ярости, – без предисловий, едва шевеля губами, зашептал швед по-французски. – Мэнсфилд узнал, что вы заблокировали отправку кавказских эшелонов. Сэр Мэнсфилд прислал вам черновик. Если через три дня вы не передадите новые ключи связи, эта бумага ляжет на стол императору.
Швед незаметно протянул Воронцову сложенную вчетверо плотную синюю бумагу. Это была копия тайных финансовых обязательств графа перед лондонскими банками и расписок за получение золотых субсидий Секретной службы. Это был финал. Британцы больше не грозили судом, они держали в руках его смертный приговор.
– Кнут, умоляю, тише... – прошипел граф, лихорадочно пряча роковой листок во внутренний карман своего парадного мундира, прямо за подкладку, где уже лежала его личная записная книжка. – Я обложен флажками. Гатчина перехватила шифровальный стол. Если я шевельнусь, меня повесят прямо на Дворцовой.
– Думайте быстрее, граф. У вас три дня, – шведский дипломат холодно поклонился и поспешно растворился в толпе гостей, покидающих галерею.
Воронцов остался один в окружении портретов. Чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, он зашёл в глубокую нишу между тяжелыми бархатными портьерами, выходящую к запертым дверям Малой столовой. В этой темноте его никто не мог видеть. Граф запустил руку в карман мундира, чтобы еще раз проверить надежность спрятанного компромата.
Его пальцы наткнулись на плотную бумагу. Но вместо одного синего листка, его рука вытащила из кармана совершенно другой документ.
Это был жёсткий, серый бланк жандармского образца.
Воронцов похолодел. Комната вокруг него качнулась. Не было никакого взлома, никто не подходил к нему ближе чем на два шага в этой галерее. Но документ в его кармане был подменён.
Он судорожно поднес серый лист к слабому свету, пробивавшемуся из-за портьеры. На бланке аккуратным каллиграфическим почерком была выведена копия той самой шифровки, которую граф отправил три часа назад своему агенту в Мешхед. А в самом низу страницы, вместо подписи, стояли жирные фиолетовые цифры: «00-ВВ». И приписка от руки: «Векселя Уайтхолла перехвачены. Оригинал уже у государя. Наслаждайтесь балом, Валериан Николаевич».
Граф в ужасе отпрянул назад, его спина врезалась в тяжелую дубовую дверь Малой столовой. Замок за его спиной тихо, с едва уловимым скрежетом повернулся. Створка приоткрылась, и он увидел человека, стоящего в проёме двери, прямо в полумраке не освещённой столовой. На нем не было парадного платья. Он был одет в свой неизменный, глухой чёрный суконный чекмень Особой Охраны.
– Не нужно кричать, Валериан Николаевич, – тихо, леденящим шёпотом произнёс Воронецкий. Из-за поврежденного горла его слова звучали как замогильный шелест. – Дворцовые жандармы и тайные агенты на входе подчиняются мне. Шведский посланник Кнут сейчас подпишет в министерстве протокол о негласной высылке из империи. А ваши лондонские векселя... Император найдёт их весьма занимательным чтением.
Воронцов судорожно схватился за эфес шпаги, но рука его обмякла, не в силах вытащить сталь из ножен. Призрак стоял перед ним в самом сердце Зимнего дворца, в пятидесяти шагах от тронного зала, демонстрируя, что для личного пса царя не существует преград, замков и законов.
– Что... что вы со мной сделаете? — прохрипел граф, чувствуя, как дыхание перехватывает от запредельного ужаса. — Арестуете? Здесь? На глазах у двора?
– Арест – это слишком лёгкая участь для изменника, сдавшего Скобелева, – Воронецкий сделал один короткий шаг вперед, и серебряный набалдашник его трости сухо стукнул по паркету ниши. Его серые глаза, холодные, как балтийский лёд, смотрели на графа с пугающим превосходством. – Государь не хочет шума в европейских газетах. Вы вернетесь в свой кабинет. Вы будете подписывать нужные нам циркуляры. Но знайте, что каждый ваш шаг, каждый вздох и каждое слово, сказанное шведам, ложится на мой стол до того, как вы успеете закрыть рот. Вы труп, Валериан Николаевич. Просто вам позволили еще немного походить по этому паркету.
Капитан отступил обратно в темноту Малой столовой, и тяжёлая дубовая дверь бесшумно захлопнулась перед самым носом графа. Щёлкнул замок.
Воронцову стало дурно. Онемевшие пальцы выпустили серый жандармский листок, который плавно опустился на паркет у его лакированных сапог. Граф судорожно поправил съехавшее пенсне, хватая ртом холодный воздух галереи. Сердце билось с перебоями, готовое разорвать грудную клетку. Его безупречный аристократический мир, его дипломатическое величие были растоптаны в этой тёмной нише. Капкан Гатчины захлопнулся окончательно.
Именно в таком состоянии, полубессознательного и землисто-серого, его и нашли дежурные чиновники МИДа, встревоженные долгим отсутствием начальника.
Глава 8
Глава 8. Червоточина во дворце
Февральская сырость 1884 года пропитала Гатчинский замок насквозь, превратив его полутораметровые стены из серого пудостского камня в сочащиеся влагой монолиты. В подвальных коридорах Арсенального каре, куда никогда не проникали лучи зимнего солнца, пахло мокрым сукном, оружейным маслом казачьих карабинов и жжёным углем огромных голландских печей. Этот тяжёлый, едкий запах въедался в одежду, в волосы и, казалось, в саму душу всякого, кто спускался сюда добровольно.
Капитан Воронецкий, ныне безымянный Номер Первый из Собственной Охраны царя, медленно шёл по подземной галерее, едва заметно опираясь на свою стальную трость.
Родион возвратился из Санкт-Петербурга несколько дней назад, сразу после того, как превратил Большой Николаевский бал в персональный ад для графа Воронцова-Вельяминова. Подброшенный листок окончательно сломал волю изменника. Филёры докладывали, что граф заперся в своем кабинете на Мойке, почти перестал принимать пищу и лихорадочно изучал дипломатические архивы. Пастух перекрыл волку все выходы из загона, и теперь оставалось лишь ждать, пока тот совершит роковую ошибку.
Но у Воронецкого не было времени на отдых. Червоточина, которую он искал, завелась в самом сердце Гатчинского дворца. Месяцы сменялись месяцами, весна переросла в удушливое лето, а затем и в сырую осень 1884 года, но невидимый фронт внутри цитадели не затихал ни на миг. Империя стягивала зубы, готовясь к грядущим потрясениям.
Поздней осенью капитан остановился у тяжёлой железной двери допросной камеры, из-за которой доносился глухой, монотонный плач и резкий, надрывный кашель. Жандармский унтер на часах беззвучно вытянулся во фрунт и распахнул перед капитаном створку.
В сырой камере, освещенной единственной коптящей керосиновой лампой, на деревянной лавке сидел молодой парень в разорванной студенческой тужурке. Его лицо было распухшим от побоев, а руки судорожно сжимали края стола. Это был один из курьеров Дворцового ведомства, которого люди Воронецкого перехватили у Серебряного озера с пакетом, полным нигилистических прокламаций и чертежей гатчинских подвалов.
– Ну что, любезный, – тихо, со своей леденящей жандармской интонацией произнес Воронецкий, проходя вглубь камеры. Он не снимал перчаток и фетровой шляпы, бросавшей на его лицо глубокую, зловещую тень. – Давай пропустим ту часть, где ты клянёшься, что нашёл эти бумаги в парке. Кто дал тебе чертежи Арсенального каре? С кем ты держишь связь в Санкт-Петербурге?
Студент вскинул голову, его глаза лихорадочно блестели от страха и фанатизма.
– Вы можете пытать меня, капитан... или как вас там зовут! Наше дело не умрёт! Самодержавие прогнило, Гатчина – это ваша тюрьма, и вы сдохнете в ней вместе со своим царём!
Воронецкий даже не вздохнул. За последние два года он видел десятки таких мальчишек, чей разум был отравлен брошюрами женевских эмигрантов. Ему было не жаль их. Но внутри Родиона росло тяжёлое, свинцовое чувство, что революционная зараза проникла так глубоко в министерства и ведомства, что империя защищалась лишь слепой подозрительностью и террором. Государственная машина пожирала сама себя.
Капитан подошёл ближе, стальной набалдашник его трости сухо стукнул о каменный пол.
– Вы глупец, – ровно произнёс Родион, наклоняясь к самому лицу студента. – Вы думаете, что боретесь за свободу, а на самом деле ваши чертежи и прокламации оплачены золотыми соверенами из Лондона. Уайтхолл использует вас как пушечное мясо, чтобы ослабить Россию на Востоке. Имя вашего связного в МИДе, быстро. Или завтра утром ты отправишься на каторгу без права когда-нибудь вернуться домой.
Допрос затянулся до полуночи. Воронецкий выжимал из парня имена, даты и адреса конспиративных квартир, превращаясь в безжалостный автомат контрразведки. Когда всё было кончено, а измученного студента увели обратно в камеру, Воронецкий почувствовал себя опустошенным и мёртвым изнутри. Он потерял остатки человечности в этих подвалах, став теневым инквизитором престола. И ему жизненно необходим был хотя бы один глоток чистого воздуха.
Родион поднялся на третий этаж Арсенального каре, где располагался засекреченный узел связи Гатчинского дворца. Время перевалило за два часа ночи. В длинных, гулких галереях замка царил полумрак, нарушаемый лишь шипением редких газовых рожков. Сверху, со стороны Сигнальной башни, доносился знакомый, монотонный стук огромных часов, отсчитывавших секунды Большой игры.
Воронецкий толкнул массивную дверь телеграфной станции и замер на пороге.
В просторной комнате, заставленной стеллажами с шифровальными книгами и тяжёлыми аппаратами Сименса, горела всего лишь одна керосиновая лампа под зелёным абажуром, бросавшая мягкий свет на оперативный стол. Здесь царил непрекращающийся, сухой стрекот передаточных ключей Морзе. Этот ритмичный стук в ночной тишине казался биением сердца самого замка.
За столом, спиной к двери, сидела девушка. На ней было строгое тёмное платье служащей почтово-телеграфного ведомства с глухим воротничком, подчеркивавшим её безупречную, почти военную осанку. Её тёмно-каштановые волосы были уложены в тугую, аккуратную косу на затылке. Правая рука девушки, испачканная у самых пальцев фиолетовыми чернилами, двигалась с феноменальной, ювелирной скоростью, отбивая такт на латунном ключе передатчика.
Анна Николаевна Корсакова. Старшая телеграфистка секретного узла Гатчины.
Родион прошёл вглубь комнаты. Его сапоги без подковок не издавали звуков, но Анна не вздрогнула. Она не повернула головы, словно кожей почувствовав приближение «Призрака», которого боялся весь дворец. Её пальцы замерли, оборвав стрекот аппарата. Под сводами комнаты воцарилась звенящая тишина.
– Депеши из кавказского округа, Номер Первый, – тихо, спокойным голосом произнесла Анна, поворачиваясь к нему. Её бледное лицо со строгими, тонкими чертами было абсолютно спокойным, а умные тёмные глаза смотрели на Воронецкого без страха и заискивания. – Граф Воронцов сегодня дважды запрашивал Кронштадтское адмиралтейство. Его интересовали графики загрузки угольных тендеров для судов, идущих в Персидский залив.
Воронецкий опустился на колченогий табурет у края стола, положив трость на колени. Он медленно снял чёрную перчатку, обнажая свои азиатские ожоги.
– Вы взломали его вводный ключ, Анна? – тихо спросил Родион. Его сорванное горло выдало глухой кашель.
– Да, – Анна потянулась к воротничку своего платья, и её тонкие пальцы привычным движением перебрали маленький серебряный ключик на тонкой цепочке вокруг шеи от секретного коммутатора МИДа. – Воронцов по-прежнему использует семейные маркеры. Он не выдумывает нового, он слишком уверен в том, что Гатчина не посмеет читать депеши товарища министра. Но я перехватила этот аккорд. Граф переводит крупные суммы золотом на Восток. Через баварских купцов. Его лондонские хозяева требуют от него действий, и он что-то готовит на дальних рубежах.
Родион внимательно посмотрел на девушку. В этом параноидальном, прогнившем замке, где каждый писарь мог оказаться нигилистом, а каждый министр изменником, Анна Корсакова была единственным существом, которому он мог доверять. Её холодная исполнительность и математический ум восхищали его. Она потеряла брата под Плевной, и эта трагедия выжгла из неё великосветское кокетство, оставив лишь суровую, чистую преданность делу.
– Вы рискуете, Анна, – Воронецкий протянул руку и взял со стола переводной бланк, заполненный её ровным почерком. – Если Воронцов поймет, что его внутренние депеши читают здесь, на Фонтанке и на Мойке поднимут на ноги всех ищеек. Вас не спасёт даже Черевин.
– Мой брат погиб за эту империю в окопах, Родион Иванович, – Анна впервые назвала его по имени-отчеству, и в её голосе промелькнула едва заметная, тёплая нота. Она протянула ему чашку горького, горячего чая, пахнущую лимоном. – А вы воюете за неё здесь, в подвалах. Мой риск ничто по сравнению с вашим поводком, который вы держите на шее графа. Пейте чай. Вы бледны как смерть после допросной.
Пальцы Анны на долю секунды коснулись его жёсткой, покрытой шрамами ладони. Это мимолётное, почти невесомое прикосновение подействовало на Воронецкого сильнее, чем нашатырь доктора Брандта. Психологический надрыв последних месяцев, удушье Гатчинского капкана и кошмары московской ночи на секунду отступили. В этой телеграфной каморке они обрели свой собственный, тайный островок человечности. Они не говорили о чувствах. Большая игра не прощала слабости. Но то, как Анна смотрела на него, и то, как она без слов соглашалась идти на смертельный риск, взламывая коды для его расследований, создавало мощнейший, невидимый подтекст их отношений. Она была его единственным соратником. Его последней нитью, державшей его на краю бездны.
Стрекот телеграфного аппарата Сименса возобновился ближе к трем часам ночи, унося их мысли обратно в холодные лабиринты государственной необходимости. Теневое противостояние затягивалось, но оба они понимали, что развязка этой долгой партии неизбежно наступит, когда мороз скует империю в следующий раз.
Глава 9
Глава 9. Персидский транзит
Февральское солнце 1885 года над Хоросаном не приносило тепла. Оно висело в выцветшем, пыльном небе Азии мутным жёлтым диском, заливая безжизненным светом каменистые предгорья Копетдага. Здесь, на древних караванных тропах, связывавших персидский Мешхед с русским Закаспийским округом, зима дышала колючим, ледяным ветром, который гнал по выжженной земле тучи жёлтой сухой глины и колючек.
Вдоль глубокого русла высохшего ручья, скрытый от редких пограничных разъездов скалистыми выступами, медленно двигался караван. Семь тяжёлых, навьюченных тюками верблюдов мерно переставляли ноги по кремнистой тропе. Погонщики-персы в длинных грязных халатах шли молча, низко опустив головы и укутав лица шерстяными платками от летящей в глаза пыли.
Вёл караван рослый баварец в поношенном дорожном френче и европейской кожаной кепке. Фридрих Вебер являлся официальным представителем мюнхенского торгового дома «Вебер и сыновья». В кармане его жилета лежали безупречные торговые гильдейские свидетельства, выданные в Санкт-Петербурге и заверенные персидской миссией. Но под видом дорогих кашмирских ковров и немецких ситцев верблюды Вебера везли через границу совершенно иной груз.
Караван остановился на ночлег в заброшенном саманном караван-сарае, затерянном среди холмов в пяти верстах от границы. Едва погонщики стреножили животных, Вебер прошёл в полутёмную, пахнущую навозом и вековой пылью угловую худжру. На земляном полу, прямо на потёртом походном ковре, его уже ждал человек.
Уильям Кортленд сидел в углу, лениво покуривая неизменную сигарету. В полумраке азиатской мазанки его бледное лицо со шрамами казалось высеченным из камня. В руке он держал тяжелую трость с серебряной головой волка. Рядом сидел барон Кнут, шведский связной, тайно прибывший из Мешхеда.
– Всё доставлено, мистер Кортленд, – Вебер почтительно снял кепку, вытирая рукавом пот со лба. – Последний транш из Санкт-Петербурга от графа Воронцова прошёл через наш мюнхенский банк без сучка и задоринки. Три тысячи золотых соверенов. На эти деньги в индийских арсеналах закуплена третья партия винтовок Мартини-Генри и порох. Всё уже переправлено через границу в отряды афганского генерала Гази-хана.
Кортленд удовлетворенно кивнул, выпустив изо рта струю сизого дыма.
– Вы отлично справились, Вебер. Граф Воронцов платит щедро, когда речь идет о его собственной шее. Его золото сработало отменно. Афганцы Гази-хана уже заняли высоты над рекой Кушка. Осталось нанести последний удар.
Британский ликвидатор поднялся, его трость глухо стукнула о земляной пол.
– Воронцов думает, что покупает себе свободу в Петербурге, раздувая этот пожар в Азии, – Кортленд презрительно улыбнулся. – Он надеется, что царь отправит Воронецкого сюда, на ликвидацию кризиса, и мы уберём ищейку его руками. Мы конечно же сделаем это. Но граф не понимает главного, а именно, что когда афганские винтовки заговорят на Кушке, Большая игра выйдет на такой уровень, где его министерские интриги больше никому не будут интересны. Мы заберём Туркестан, а Воронцова выбросим на свалку истории, как отработанный материал. Ловушка взведена, Вебер. Ждём гостя из Гатчины.