Деньги не пахнут 9
Абсурдность оправдания била в глаза. Но что же решили банковские топменеджеры, получившие это послание?
– Переводы внутри семьи не всегда поддаются логическому объяснению, – таков был их вердикт.
Непроизвольно хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. Кожа неприятно скрипнула. "Да, теперь пора подлить масла в огонь", – подумал цинично, потирая в очередной раз пальцами шершавую кромку стакана с ледяной водой. Капли конденсата вновь стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки на ладони.
Правила финансовой системы работают не для всех одинаково. Они созданы для 99% населения, тогда как верхний 1% легко сглаживает острые углы подобными нелепыми отговорками.
Именно тогда-то и вспомнил лозунг протестов Occupy Wall Street. Хотя сами акции давно сошли на нет, шрамы финансового кризиса попрежнему кровоточили в сердцах тысяч людей. Гнев тех, кто лишился дома изза алчных банков, не утихал. Нужно было лишь подбросить щепотку ярости – и спящий огонь вспыхнет с новой силой.
"Разве это не странно? – написал в этой статье. – Когда обычный человек пытается взять кредит в десять тысячдолларов, он должен собрать десятки документов. И даже тогда одобрение не гарантировано. Но когда речь идёт о сотнях миллионов, достаточно одного письма про "конфуцианскую культуру". Невероятно".
Так что спокойно бросил эту искру в сухую траву и замер в ожидании. "Посмотрим, как отреагируют люди…
Реакция превзошла все ожидания.
Не только жертвы финансового кризиса, но и те, кто годами бился за кредиты, взорвались гневом. В соцсетях полетели комментарии – резкие, горькие, пропитанные обидой:
– В прошлом году мне срочно нужны были пять тысячдолларов на лечение родителей. Естественно принёс всё: справки о доходах, трудовой договор, налоговые декларации, выписку по кредитной истории… И всё равно получил отказ. А этот тип получает миллиард по одному письму про "конфуцианскую культуру"?
– Работаю на двух работах, но мне отказали в ипотеке – сказали, доход нестабильный. Может, стоило написать "у меня богатые друзья"?
– Я работал в банке. VIPклиенты вообще не проходят проверку кредитоспособности – им сразу одобряют займы. После кризиса нагромоздили столько регуляций, что взять кредит стало почти невозможно для малого бизнеса, фрилансеров, людей с низким доходом. А для богатых – экспресслиния?
Эти слова были как бензин, выплеснутый в костёр.
Постепенно, но неумолимо, спящая ярость пробуждалась.
Вскоре соцсети запылали.
Это уже не просто мошенничество – это вызов всей привилегированной структуре финансовой индустрии.
Голоса становились резче:
– Разве после кризиса нам не обещали реформы?
– Богатые получают кредиты по email, остальные – "невозможные кредиты".
– Это они называли "прозрачной системой"? Да, прозрачно: "обычным людям кредитов нет".
– Wall Street дождался, пока Occupy затихнет, и показал своё истинное лицо.
– Сколько ещё нас будут дурить?
– Пора сломать эту систему.
Гнев толпы разворачивался в сторону Wall Street. Онлайнпространства заполнялись язвительной критикой финансовой элиты. Некоторые призывали возродить движение Occupy Wall Street.
В центре бури оказался Goldman.
Естественно. Именно они помогли Лау выпустить сомнительные облигации, запустив всю мошенническую схему.
В прошлой реальности Goldman дистанцировался от дела, заявляя, что не причастен. Лишь когда ситуация накалилась, они свалили вину на "нескольких недобросовестных сотрудников".
Но сейчас всё было иначе. Что и требовалось.
За окном окончательно стемнело. Город вспыхнул миллионами огней – они отражались в стёклах небоскрёбов, создавая иллюзию звёздного неба, упавшего на землю. Спокойно закрыл ноутбук, сделал глоток остывшего чая и улыбнулся. Огонь разгорался – медленно, но верно.
***
В просторном зале заседаний Goldman Sachs царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. Воздух был пропитан запахом полированного дерева и дорогого кофе – тот особый аромат, который возникает в местах, где решаются судьбы миллионов. За панорамными окнами медленно опускался вечер, окрашивая небоскребы Манхэттена в золотистооранжевые тона.
На большом овальном столе лежали распечатки прессрелизов – их края слегка загнулись от частого перелистывания. В этот момент сидел в кресле с высокой спинкой, ощущая прохладу кожаной обивки сквозь тонкую ткань рубашки. Пальцы невольно сжимали край стакана с ледяной.
В официальных заявлениях Goldman звучали тщательно выверенные фразы:
"Инцидент произошёл в 2012году в переходный период, когда новые регуляции только внедрялись. В системе, ещё не полностью сформированной, несколько сотрудников действовали самостоятельно".
"Узнав о происшествии через Институт Дельфи, Goldman осознал серьёзность ситуации и добровольно сотрудничал с Министерством юстиции, сыграв ключевую роль в аресте Лау".
"Мы готовим судебные иски против двух сотрудников, содействовавших мошенническим действиям Лау. Руководители, закрывавшие глаза на происходящее, приняли ответственность и ушли в отставку".
Компания признала прошлые ошибки, ловко переложив вину на ушедших руководителей. А "новое руководство" торжественно обещало начать с чистого листа.
И этим "новым лидером", конечно же, оказался Пирс.
"Хотя Goldman участвовал в выпуске облигаций в 2012году, позже мы заподозрили неладное в поведении Лау и потребовали дополнительной проверки. Несмотря на риск потерять ценного клиента в пользу конкурента, мы внедрили строгие процедуры управления рисками – в результате Лау перестал быть нашим клиентом", – уверенно заявлял он в интервью.
Пирс подчёркивал, что Goldman больше не ведёт дел с Лау, ненавязчиво указывая на банкконкурент, который принял клиента. Вскоре выяснилось: именно этот банк недавно предоставил MDB крупный кредит – исключительно на основании гарантии суверенного фонда АбуДаби, без какойлибо проверки.
Как только новость разлетелась, акции банка рухнули.
Goldman изящно перенаправил гнев общественности, одновременно подставив конкурента – два удара одним движением.
– Ну как? – спросил, наблюдая за игрой теней на стенах зала.
– Результаты, безусловно, впечатляют, – небрежно ответил Пирс, поправляя манжету белоснежной рубашки.
– Слышал, тебя рассматривают как следующего CEO после этого.
После скандала Пирс стал лицом "обновлённого и чистого" Goldman. Если действующий CEO уйдёт, кресло займёт именно он. А значит, он может стать полезным союзником.
Но у сотрудничества со мной есть условия.
И естественно бросил Пирсу едва уловимое предупреждение:
– В будущем лучше ждать "одолжений", а не пытаться рассчитаться "долгами". Как уже тебе говорил – если жадность смешивается с одолжением, жди беды.
Если бы он отверг моё "одолжение", сейчас Goldman ощущал бы на себе удар обвала акций. А если бы вдобавок пошёл дальше и сыграл на понижение… ситуация могла стать крайне неприятной. Если не сказать хуже.
Напомнив ему об этом, увидел, как Пирс неохотно кивнул:
– Тогда буду ждать.
Будем говорить откровенно, всё ещё был должен ему один долг. И теперь он согласился: и в этот раз сам решу, когда и как его вернуть, чтобы мне было удобно и выгодно.
Но вдруг выражение лица Пирса изменилось – в глазах мелькнула тревога:
– Кстати… с тобой всё будет в порядке?
В этот момент в моей памяти опять всплыла та самая история – нелепое оправдание Лау, которое какимто чудом сработало:
"В Азии принято, чтобы успешный сын делился богатством с родителями, а они в ответ проявляют благодарность", – заявил он тогда, глядя на банковских аудиторов с невозмутимым спокойствием.
Глава 2
Воздух в конференц-зале был плотным, как старое вино – пропитан запахом нагретого дерева, кожи и лёгкой горечи кофе и чая, оставшегося на дне фарфоровых чашек. За окнами Манхэттена медленно гасло вечернее небо, окрашивая облака в цвет высохшей крови. Город дышал – глухо, размеренно, как спящее чудовище. Где-то вдалеке, за стенами здания, вспыхивали сирены, а в вентиляции тихо шуршал воздух, будто кто-то шептал на иностранном языке.
Сейчас сидел напротив Пирса, чувствуя, как прохлада мраморного стола просачивается сквозь тонкие манжеты рубашки. Он медленно водил пальцем по краю своей чашки, оставляя на фарфоре влажный след. Его взгляд был тяжёлым, как будто он взвешивал не слова, а поступки.
– Я сделал, как ты просил, – произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, будто бумага, терзаемая ветром. – Но не уверен, что быть в центре внимания – это хорошо.
Goldman Sachs опубликовал заявление. В нём упоминался "Институт Дельфи" – будто это он первым заметил подозрительные операции MDB, поднял тревогу, встал на страже порядка. Слово "Дельфи" пронеслось по новостным лентам, как эхо из древнего храма.
И тогда началось.
Журналисты ринулись к расследованию. Копали. Ковырялись. И вот – разразился скандал, который никто не ждал.
– Основатель Института Дельфи… это Сергей Платонов?
Голос одного из репортёров дрожал. Не от холода. От осознания.
А разве можно забыть, кто такой Сергей Платонов?
Тот самый юноша, что встал против несправедливости, когда молчали все. Тот, кого называли "Касаткой" – хищником в мире финансовых акул, охотящимся на ложь, на подлог, на жадность. Тот, кого розничные инвесторы чтили, как пророка, – шептали его имя перед открытием сделок, будто заклинание.
И вот теперь выяснилось: именно он, Сергей Платонов, вновь вывел мошенников на свет. Не ФБР. Не SEC. Не целые департаменты аналитиков. А один человек.
Люди взорвались.
– Распустите ФБР. Достаточно одного Платонова.
– Переведите бюджет SEC на его счёт. Он и так делает всю работу.
– Запущена программа "Очистка Уолл-стрит": Сергей Платонов.exe теперь удаляет жуликов.
Образ, который я выстраивал годами – честный, независимый, не подвластный системе – наконец созрел. И стал тем, кого называют "единственным, кому можно верить на Уолл-стрите".
Пирс сидел молча. Только пальцы его слегка дрожали, когда он поднёс чашку к губам. Кофе уже остыл. Он сделал глоток – и поморщился.
– Слишком чистый образ… – произнёс он тихо. – Это как свежевыпавший снег. Людям хочется в него наступить. Разбить. Увидеть, что под ним.
Согласно кивнул.
– Знаю не хуже тебя.
– И всё равно идёшь на это?
– Не иду. Уже в самом центре. Осталось только не сгореть.
Он посмотрел на меня – и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
– Зачем ты меня позвал? – спросил он резко, будто пытался сбросить напряжение.
– Чтобы ты пустил слух.
– Слух? – переспросил он, приподнимая бровь. – На Уолл-стрите слухи – как споры грибка. Распространяются в тёплой тьме, в пыли ковров, в шепоте за закрытыми дверями.
– Именно.
– И какой слух?
Тогда сделал паузу. За окном вспыхнула реклама – ярко-синяя вспышка, осветившая его лицо сбоку.
– Pareto неплохо заработал на этом скандале. Пусть все об этом узнают.
– Заработал? Ты имеешь в виду…
– Да. Наш ход в Малайзии. Мы предсказали падение MDB. Вложились. Вышли с прибылью.
Он замер. Где-то вдалеке щёлкнул лифт. Двери открылись. Закрылись. Тишина.
– Ты хочешь, чтобы это стало известно… неофициально, – сказал он.
– Именно. Пусть почувствуют запах. Пусть начнут охоту.
– А если охота обернётся против тебя?
– Тогда сразу стану не добычей, – ответил, глядя в окно, где отражался мой силуэт на фоне огненного города, – а охотником.
Пирс медленно кивнул. Взял со стола ручку. Записал что-то на салфетке. Поджёг уголок зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло – ярко, жадно – и погасло, оставив чёрный след.
– Слух начнётся завтра, – сказал он. – К полудню весь Уолл-стрит будет знать.
На это спокойно улыбнулся.
За окном зажглись огни Бруклина. Они отражались в реке, как рассыпанные монеты. Город дышал. А я – уже горел.
Тонкий запах озона висел в воздухе – следствие недавнего дождя, стукнувшего в стекла небоскрёбов, как пальцы бродячего музыканта по барабану. Город после ливня дышал тяжело, влажно, будто вынырнул из тёмной воды. На подоконнике осталась лужица – прозрачная, дрожащая, в ней отражалась вывеска бара напротив, размазанная, как масляная краска. Сергей стоял у окна, чувствуя прохладу стекла сквозь ладонь. Пальцы слегка онемели – не от холода, а от напряжения.
Пирс сидел за столом, ссутулившись, будто тяжесть слов легла ему на плечи. Его руки лежали на раскрытой папке – бумаги были чуть помяты, края загнулись от частого перелистывания. Он поднял глаза. В них – не гнев, не страх, а что-то глубже. Предчувствие.
– Ты… хочешь это обнародовать? – спросил он, и голос его дрогнул, как струна на старом рояле. – Вы сошли с ума?
Не ответил сразу. За окном мигнул фонарь, погас, вспыхнул снова. Где-то внизу, на улице, капало с козырька – кап-кап-кап, ритмично, как отсчёт времени.
– Мы сделали ставку на падение малайзийского ринггита, – сказал наконец, не поворачиваясь. – Через опционные контракты USD/MYR, через NDF, через короткие позиции по гособлигациям. И купили CDS, как будто ждали краха.
– И вышло?
– Чистая прибыль – около 200 миллионов долларов.
Он побледнел. По лицу будто прошёлся ледяной ветер. Пальцы сжали край стола.
– Вы хотите, чтобы весь мир узнал, что "Касатка" – ты, Сергей Платонов – заработал на чужом крахе? На беде целой страны?
– Именно.
– Тогда вас сожгут. На костре. Без суда. Без следствия.
– Прекрасно знаю, как уже сказал.
– Тогда зачем? Зачем рушить то, что строилось годами?
Медленно отошёл от окна. Подошёл к столу. Сел напротив. Взял в руки его ручку – тяжёлая, металлическая, с выбитым логотипом банка. Покрутил в пальцах.
– Потому что огонь, который мы разожгли, – слишком слаб, – сказал тихо. – Он трещит, но не жжёт.
– Люди уже называют вас последней честной душой на Уолл-стрит
– И это слишком чисто. Слишком… пресно.
– Что ты хочешь?
– Хочу, чтобы пламя вспыхнуло по-настоящему.
Он смотрел на меня, как на безумца. Или как на того, кто видит дальше.
– Ты хотите, чтобы тебя ненавидели?
– Вовсе нет, а хочу, чтобы меня заметили. Чтобы меня боялись. Чтобы имя "Институт Дельфи" звучало не как имя аналитической группы, а как имя оракула. Как в Дельфах. Как голос, который слушают президенты.
– Но для этого нужно доверие
– А доверие – не только в чистоте. Оно – в силе. В решимости. В способности менять реальность.
Он замолчал. Где-то в зале щёлкнул таймер – включилось освещение. Холодный свет упал на бумаги, на его лицо, на мои руки.
– Ты не понимаешь, – прошептал он. – Сейчас весь Уолл-стрит в огне. Люди кричат о привилегиях, о несправедливости. Банкиры – враги. А ты… ты единственный, кого не трогают. Ты – исключение.
– И сам его разрушу.
– Зачем?
– Потому что исключение – не лидер. Лидер – тот, кого боятся, но к которому идут за правдой. Даже если она горькая.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость.
– Ты хочешь ускорить процесс.
– Не хочу ждать десятилетия, как другие институты. И не собираюсь медленно копить доверие. А хочу, чтобы его вынудили доверять.
– Это рискованно.
– Риск – это топливо. Без него огонь не разгорится.
– А если ты сгоришь?
– Тогда сгорю. Но Дельфи останется.
Он смотрел в стол. Потом – на меня. Медленно кивнул.
– Ты… можете попросить кого-то другого, да?
– Могу.
– Хорошо. Тогда сделаю это.
***
Через несколько дней по новостным лентам пронёсся взрыв.
"Парето Инновейшн получила огромную прибыль от кризиса в Малайзии…"
Слово "Парето" звучало как выстрел. А дальше – тишина. Потом – шум. Потом – крик.
Где-то в Бруклине зазвонил колокол церкви. Где-то в Лондоне – хлопнула дверь. Где-то в Токио – вспыхнул экран.
А сам в тот момент стоял у окна. Смотрел на город. И знал: огонь, который разжёг, уже не потушить.
Он только начинал пожирать всё вокруг.
***
Тонкий запах дождя просачивался сквозь щель в окне — влажный, земляной, с лёгкой горечью асфальта. Город дышал тяжело, будто после бега. Где-то внизу капало с карниза – кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий время до взрыва. Я сидел в кресле, спиной к свету, чувствуя, как прохлада стекла касается шеи. На столе – чашка с остывшим чаем, его аромат уже выдохся, осталась лишь горькая плёнка на поверхности.
Экран ноутбука светился, как костёр в пещере. Заголовки ползли один за другим – острые, ядовитые, с привкусом предательства:
"Сергей Платонов, раскрывший скандал MDB – тайно заработал сотни миллионов?"
Пирс действительно постарался. Каждая статья – будто нож, заточенный на слух. Меня рисовали жадным охотником, который, притворяясь спасителем, сорвал куш на чужом крахе. Герой стал антигероем. Святой – хищником. "Касатка" – суперакулой.
В обычных обстоятельствах – ничего особенного. Так работает Уолл-стрит. Хаос – это поле для урожая. Волатильность – чужая беда – чей-то доход. Так устроена игра.
Но проблема была не в деньгах.
Проблема была в том, кем себя выставлял до этого.
Я – основатель Института Дельфи.
Института, который входил в специальную группу по расследованию MDB. Института, у которого был доступ к информации – к срокам ареста Лау, к прогнозам последствий для Малайзии. К информации, которую нельзя было знать заранее.
И вот теперь заголовки ударили, как молот:
"Основатель Дельфи Сергей Платонов – обвиняется во внутренней торговле?"
Если бы инвестиции Pareto были сделаны до публикации отчёта – это преступление. Ясное, чёткое. Уголовное.
Но на самом деле вовсе не торопился.
А ждал.
Ждал, пока отчёт Дельфи не появится в открытом доступе – в архиве, на сайте, в PDF, доступном каждому студенту, каждому трейдеру, каждому, у кого есть интернет. Только тогда дал команду.
– Инсайд – это когда действуешь на основе недоступной публике информации, – сказал в своём заявлении, голос которого прозвучал в эфирах, как удар колокола. – Но инвестиции были совершены после публикации. В момент сделки информация была общедоступной. Значит, нет инсайда. Есть лишь умение читать то, что лежит на поверхности.
Логика была железной. Юридически – безупречной.
Но люди не судят логикой.
Они судят чувствами.
А чувство было одно – предательство.
– Обновление: Сергей Платонов – от совести Уолл-стрита к её истинной сути.
– Касатка: успешно прошёл испытание "притворись хорошим, пока счёт в банке растёт".
– Поворот: снайпер Уолл-стрит оказался её главным артистом.
Да, формально – всё чисто. Но по сути – это танец на краю пропасти. Это как сказать "я не врал", но умолчать, когда и как ты узнал правду.
Люди чувствовали: тот, кого они считали сторожем, использовал доступ к ФБР, к Минюсту, к закрытым данным – чтобы вовремя выйти на рынок. Что он играл в святого, пока считал прибыль.
– Если бы он не строил из себя ангела, мы бы не разочаровались так сильно.
– Нельзя быть белым рыцарем, играя в серой зоне.
– Зарабатывал, как акула, а смотрел, как святой. Это уже не жадность – это наглость.
– Всё по закону, но не по совести – Способ Уолл-стрит.
Читал это – и улыбался.
Потому что знал: всё идёт по плану.
"Лицемер" – это слово, которое горит ярче, чем "преступник". Оно жжёт изнутри. Оно разъедает доверие. Оно превращает героя в марионетку.
– А что, если утечка из Минюста была спланирована? – писали в соцсетях.
– MDB рухнул, мы подняли шум, мы заработали. Информация – не для спасения, а для прибыли.
– Использовал ФБР, SEC, Минюст как инструмент? Это же 4D-шахматы.
– Неужели весь государственный аппарат двигался под сценарий хедж-фонда?
– Это манипуляция рынком. Просто и ясно.
Обвинения летели со всех сторон – как осколки после взрыва. Кто-то кричал о заговоре. Кто-то – о гениальности. Кто-то – о преступлении.
Но самый горячий вопрос – висел в воздухе, как запах гари:
А что, если сам и спланировал падение?
Что если и запустил цепь событий – чтобы заработать?
Манипуляция рынком – это уже не серая зона. Это тюрьма.
Спокойно закрыл ноутбук. Экран погас. В комнате стало темно. Только где-то в углу мигал индикатор роутера – красная точка, как глаз.
Потом встал. Подошёл к окну. За стеклом – город, охваченный шумом. Новости. Комментарии. Хэштеги. Нутром чувствовал, как вибрирует воздух – не от машин, не от поездов, а от гнева, от возмущения, от интереса.
И знал: пламя, которое сейчас разжёг, больше не потушить.
Оно уже пожирает всё – репутации, системы, иллюзии.
А стою посреди огня.
И не горю.
***
Тонкий запах чая смешивался с лёгкой горечью старой бумаги – в кабинете пахло библиотекой, где читают не стихи, а балансы. За окном небо медленно серело, как будто город готовился к суду. Где-то внизу, на улице, гудел автобус, его двигатель хрипел, как старик, не желающий вставать с постели. Вентилятор в углу тихо шуршал, будто перелистывал страницы.
Сидел, откинувшись на спинку кресла, пальцы – на клавиатуре, взгляд – на экране. Он пылал. Не от яркости подсветки, а от того, что на нём происходило.
Не все меня ненавидели.
Напротив – у меня появились новые союзники. Не политики. Не аналитики. А те, кого никто не замечал – пока они не начинали шуметь.
Розничные инвесторы. Те, кто торгует с ноутбуков в спальнях, с балконов, с кухонь, где рядом – чашка с остывшим чаем и ребёнок, требующий ужин. Те, кто вложил последние деньги в акции, мечтая не о дворце, а о возможности не бояться завтрашнего дня.
Их цитадель – WallStreetBets.
Там, где юмор – как броня, а мат – как молитва.
И вот теперь они встали на мою защиту.
– А с каких пор зарабатывание денег стало преступлением?
– Статья: "Сергей Платонов заработал". Комментарий: "Преступник!" А я: "Что??"
– Логика завистников: заработал легально – зовите ФБР
– Угадал движение рынка? Значит, манипуляция. Да это просто слабаки с пустыми кошельками орут от обиды.
Они читали отчёты Дельфи не как аналитику – как пророчества.
– Следующее предсказание уже здесь
– Святой Шон предвидел падение Малайзии – да обратятся их облигации в туалетную бумагу, а ринггит – в песок. Да здравствует Шонмен
– Прочитал отчёт Дельфи. Взял тайный кредит, не сказав жене. Всё ставлю на шорт по MYR/USD и путы на EWM.
– Кто сомневается в тщательности Святого Шона – останется ни с чем.
Для них мои отчёты были не документами – а священным писанием. Они цитировали их, как строки из Библии. Делали скрины, вставляли в мемы, вывешивали над мониторами, будто талисманы. Каждый профит – как доказательство божественного промысла.
"Святой Шон" – так они меня называли. И защищали, как защищают икону в храме.
А интернет? Интернет превратился в котёл.
С одной стороны – крик:
– Лицемер Кричит о справедливости, а сам балансирует на грани закона
– Он встал точно на красный свет, и все визжат, будто он перебежал дорогу перед танком
– Проблема не в том, что заработал. Проблема в том, что делал это, притворяясь спасителем
– А он скрывал, что у него хедж-фонд? Нет. А хедж-фонды публикуют свои позиции? Тоже нет.
– Шон: раскрыл мошенников, помог вернуть деньги жертвам. А вы: "преступник манипулятор!"
– Проблема не в поимке жуликов. Проблема в том, что люди думают – он использовал Минюст, чтобы заработать.
– А почему это должно быть "или"? Почему не может быть "и"?
– Вид сбоку: ты создаёшь ситуацию, где все выигрывают – а тебя называют злодеем.
– Спаситель должен вечно жить в нищете?
Одни видели во мне манипулятора. Другие – пророка.
И никто не собирался отступать.
Я же сидел в полумраке, чувствуя, как под кожей бьёт пульс. Тёплый. Ритмичный. Как метроном перед симфонией.
– Ну что ж, – прошептал спокойно, – горит неплохо.
Пламя было сильным. Гораздо сильнее, чем ожидал. Оно уже не просто плясало – оно рвалось вперёд, сжигая всё на своём пути.
Потом закрыл ноутбук. Щёлк. Экран погас. В комнате стало темно, только красный индикатор на роутере мерцал, как глаз демона.
– Пора готовить следующий отчёт, – сказал как бы самому себе.
Патриция, сидевшая напротив, резко подняла голову. Её глаза расширились.
– Сейчас? Скандал ещё не утих Люди только начали разбираться!
– Именно поэтому – сейчас, – ответил ей, не повышая голоса. – Потому что все смотрят. Каждое моё движение. Каждое слово. Те, кто считает меня обманщиком, будут следить, как ястребы.
– А ученики WallStreetBets, – добавил я, – уже жаждут нового "пророчества".