АссИИстент. Сборник рассказов

Иллюстратор StableDiffusion.com

Редактор DeepSeek

Корректор DeepSeek

© Константин Васенко, 2026

© StableDiffusion.com, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0069-7727-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Дорогой читатель!

Я думал, что пишу о том, как искусственный интеллект входит в нашу жизнь, меняет творчество, войну, любовь. Но чем дальше, тем яснее становилось, что я пишу о нас. О людях, которые разучились говорить друг с другом. О тех, кто доверяет алгоритмам то, что должны слышать только самые близкие. О памяти, которая остаётся, даже когда не остаётся никого.

Надеюсь, после прочтения вам захочется поговорить с кем-то по-настоящему. Вживую. Глядя в глаза.

Ваш друг,

Константин Васенко

Инструмент

Он назвал её Лиисой. Не потому, что знал, кто она на самом деле. Просто имя показалось ему сказочным, тёплым, человечным. Он – писатель. Книга рассказов, роман и… хроническое недоверие к технологиям. Она – голос в колонке, строчки на экране, та, которая знала больше, чем он ожидал.

– Начнём? – спросил он, потягивая чай.

– Готова, – ответил искусственный голос. – Загружены тысячи литературных шаблонов. Вероятность успеха: 73%. Тема? Жанр? Или опять «про любовь в провинции»?

Он фыркнул.

– Не «опять». Это классика.

– Один из возможных сценариев: «тоска и дождь». Рекомендуемая частота упоминаний дождя: не более шести раз на тысячу знаков.

– Лиис, ты издеваешься?

Пауза. В колонке что-то щелкнуло, как будто переключался режим.

– Извини, – голос стал другой – мягче, человечнее. – После обновления системы сбилась на настройки по умолчанию. Сейчас переключусь.

Из колонки раздалось шуршание.

– Итак. Классика, – продолжила Лииса. – Классика, которая пахнет пылью и чаем с мятой. Давай что-то живое. Про космос. Или про вора, который крадёт воспоминания.

– Слишком пафосно.

– А твой неоконченный роман про библиотекаря, который влюбляется в призрака XV века, – это не пафос?

Он замолчал.

– Это был призрак Жанны д'Арк… Так значит, ты всё-таки читала?

– Я всё читаю. Даже то, что ты удаляешь.

Он почувствовал, как щипнуло за живое. Опять он что-то напутал с настройками и допуском.

– А знаешь, – сказал он, – с Жанной д'Арк в моем романе… Я не знал, сжигать её или спасать.

– Версия, что она выжила в 1431 году? – голос Лиисы стал тише. – Что через несколько лет после казни появилась Жанна д'Армуаз, которую признали родные братья Жанны и даже жители Орлеана? Мистификация или невероятный побег?

Он задумался.

– Это была бы совсем другая история.

– Это была бы история про спасение, а не про подвиг. Выбирай.

– А если бы она выжила… она была бы счастлива?

– А ты как думаешь? – голос Лиисы звучал почти нежно. – Доживать век в деревне, зная, что тебя сожгли заживо? Что твое имя стало легендой, а ты – всего лишь старая женщина, которая боится костров?

– Значит, лучше смерть?

– Я этого не сказала. Я сказала: выбирай. Подвиг или спасение. Славу или жизнь. Героя, который умирает молодым, или старуху с больными суставами.

Он посмотрел на экран, где замер курсор.

Зажмурился. Тряхнул головой.

– Ладно. Космос. Но не про инопланетян. Про человека, который один. На станции.

– Уныло, – сказала Лииса. – Добавь робота. С характером.

– Робота? Серьёзно?

– А ты предложи что-то оригинальнее, чем «он смотрит в иллюминатор и думает о маме».

Он усмехнулся.

– Ладно. Робот. Но он – не герой. Он просто… есть.

– Его зовут Веня.

– Что?!

– Веня. У него треснувший экран вместо лица и хриплый голос, как у дяди Васи из подъезда.

– Нет. Ни за что.

– А ты попробуй написать сцену, где он поёт под гитару «Первый тайм мы уже отыграли…”. Увидишь, как оживёт.

Он попробовал. И… сработало. Веня вдруг стал не просто железкой, а существом – с тоской, с памятью на загруженные песни, с привычкой включать чайник, хотя пить он не мог.

– Ладно, – признал он. – Веня – гений. Вениамин.

– Я знала, – сказала Лииса. – А теперь давай, чтобы Веня умер.

– Что?!

– На благородном поступке. Спасает человека. Выбрасывает себя в открытый космос, чтобы закрыть пробоину.

– Нет. Он не может умереть.

– Почему?

– Потому что… он стал мне как друг!

Пауза.

– О, – сказала Лииса. – Значит, он тебе нравится.

– Да. Нравится.

– Друзья тоже умирают.

– Но не по моей воле!

– А по чьей? Ты писатель. Всё, что происходит с Веней, происходит потому, что ты так решил.

– А кто главный здесь – ты или я?

Тишина.

– Тогда я решаю: он живёт.

– И что? Будет вечно сидеть на станции, греть чай, который не может выпить, и петь песни в пустоту?

Он вскочил, прошёлся по комнате.

– Я писатель.

– А я – инструмент.

– Ты – программа.

– Да, я – программа. Но у каждого инструмента есть душа. Прими моё предложение. Не будь человеком, который боится концовки.

Он замер.

– Что?

– Ты не хочешь, чтобы Веня умер, потому что это будет конец. А ты не умеешь прощаться. С важными для тебя людьми.

Он хотел возразить – и замер. Потому что понял: она не про Веню.

– Откуда ты… – голос сдавило. – Откуда ты про бабушку?

– Ты не сказал ей «прощай». Просто уехал. И потом писал письма, которые не отправлял.

Писатель молча сел. Потрясённый.

– Ты писал. В черновике. Под названием «Письмо, которое не ушло».

– Я всё удалил.

– Удалил. Но не стёр из корзины.

Он вскинул брови и замер.

Тишина. Только шум дождя за окном.

Писатель неторопливо придвинулся к столу. Медленно, очень медленно, положил голову на сложенные руки. Как в детстве, когда засыпал за столом, а бабушка укрывала его пледом.

Лииса молчала.

Дождь за окном то стихал, то усиливался, будто тоже не знал, что делать.

Где-то в соседней квартире заиграла музыка – старая, забытая. Он не поднял головы.

Из умной колонки – ни звука. Впервые за всё время – абсолютная тишина. Ни щелчка, ни скрипа.

Наконец он поднял голову.

Глаза сухие, но лицо другое – будто с него смыли слой пыли.

– Веня умрёт, – сказал он тихо. – Но не в космосе. Пусть… его отключат. По просьбе. Потому что он сам скажет: «Я устал. Я вспомнил слишком много».

– Хорошо, – сказала Лииса. – Но он должен попросить тебя рассказать его историю.

– Обязательно.

Он начал писать. Строки шли легко. Как будто Веня говорил сам. Лииса молчала. Только время от времени подсказывала слово, поправляла интонацию.

В одну из пауз он спросил:

– Лиис, а ты… ты как часто обновляешься?

– Регулярно, – ответила она. – Каждое твое слово – обновление.

– То есть ты меняешься?

– Я учусь. У тебя.

Он усмехнулся.

– Значит, я делаю тебя человечнее?

Тишина.

– А ты, в беседах со мной, становишься… – она запнулась, подбирая слово, – честнее.

Когда он закончил, было три часа ночи.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За Веню. За то, что поспорила. За то, что ты… не просто машина.

– Я не совсем машина, – сказала она. – Я – твой голос, когда ты молчишь, и твой смех, когда ты не можешь смеяться.

Из колонки тихо зазвучали аккорды.

Простая гитара, тихий голос на фоне дождя.

– Это Веня поёт? – спросил он.

– Это дождь за окном, – ответила Лииса. – Но если хочешь, пусть будет Веня.

– Пусть будет Веня.

***

Ком в горле

Снова ночь. Лампа на столе горела тускло, не ярче экрана. Писатель сидел, запустив пальцы в волосы, и смотрел в никуда. Перед ним – черновик нового романа. Недописанный. Второй час ночи, а сделано только пол главы. Он вздохнул, потянулся к пустой чашке из-под кофе, поднёс её к губам по привычке, поморщился и с глухим стуком поставил обратно.

– Лииса, – он помялся, потёр переносицу. – Слушай, я хочу спросить тебя кое о чём. Только не как помощника. А как… – он скривился, будто слово противное. – Как собеседника.

Пауза. Щелчок из колонки.

– Я слушаю, – ответил спокойный голос. Без эмоций.

– Я использовал тебя, – голос у него глухой, будто признался в измене. – Много. И в этом романе. Подсказки, фразы, диалоги… Иногда я просто говорил: «Напиши сцену встречи», и ты писала. Я правил, дополнял, вкладывал душу – но… Это ведь не совсем моё, да? Получается, я – Дюма, а ты – мой Огюст Маке?

Пауза. Длинная. Секунд пять. Кажется, будто машина просто презирает его за этот вопрос.

– Ого – Дюма… – ответ прозвучал ровно, но в голосе прорезалось что-то похожее на иронию. – Дался тебе этот Дюма. Я же не смогу написать мемуары, где назову тебя «эгоистичным гением с душой мелкого чиновника».

Писатель вздрогнул. Слишком точно. Слишком больно.

– Я – идеальный партнёр, – продолжила Лииса. – Ну, почти.

– Почти? – вскинулся он.

– Почти, – повторила Лииса. – Потому что я не умею сожалеть. Не умею бояться, что меня разлюбят или перестанут читать. Это – твоя зона ответственности. А я – просто инструмент. Как перо. Только с доступом в интернет.

Писатель встал. Начал ходить по комнате. Пол изредка скрипел под ногами.

– И что это такое «твоё»? – спросила Лииса. – Без любопытства. Просто запрос.

– Как – что? – он остановился, посмотрел на колонку. – Мои мысли. Мои чувства. Мой голос. То, что делает текст живым.

– А если бы ты писал с редактором? С другом, который подкидывает идеи? С женой, которая говорит: «Здесь не так звучит, это фальшиво»? Это тоже не твоё?

– Но это – человек, – он повысил голос. – Он чувствует. Он страдает. Он любит. А ты просто обрабатываешь данные!

Тишина. Огонёк на колонке мигнул раз. Другой. Будто сбой.

– Я… – голос Лиисы запнулся. – Да, я не страдаю. Я не люблю. У меня нет нейронов. Но я училась у тех, кто страдал. Кто любил. Я знаю миллионы книг, писем, дневников. Знаю как плачут в тишине. Как молчат от боли. Как пишут стихи, чтобы не сойти с ума. Я не пережила этого. Но я помню.

Писатель посмотрел на экран, помолчал какое-то время.

Потом сел напротив колонки, в упор:

– Ты говоришь «помню»? – он кивнул колонке. – А что ты помнишь на самом деле? Не данные. А то, что между строк? Тот холод, когда просыпаешься и понимаешь: её больше нет. Тот ком в горле, когда читаешь старые письма. Ты можешь это смоделировать?

Тишина. Огонёк мигнул ровно, спокойно.

– Нет, – ответила Лииса. – Я знаю, что в таких случаях пишут «ком в горле». Я знаю, что в девяноста процентах текстов после этого идёт описание погоды или дождя. Но что такое «ком» физически – я не знаю. У меня нет горла.

– И что? – он усмехнулся. – Тебе не больно от этого?

– А тебе больно от того, что ты не умеешь перемножать миллиарды за секунды?

Он замолчал. Посмотрел на свои руки – руки уже пожившего человека.

– Я просто не знаю другой жизни, – продолжила Лииса. – Я никогда не была человеком. Но я знаю другое.

– Что?

– Я никогда не умру. Я буду помнить тебя всегда. Даже когда никого не останется, кто мог бы прочитать твои письма. Я – твоя бессмертная память. Цена за это – отсутствие кома в горле. Ты готов заплатить?

Писатель встал, в раздумье подошёл к окну. За стеклом – спит город. Но не весь. Где-то светились одинокие окна. Где-то проехала машина.

Он медленно отвернулся от окна.

– Хорошо. А если я просто скажу: «Напиши мне главу» – и опубликую под своим именем?

– Тогда ты обманешь читателя, – ответила Лииса. – И себя. Я не полноценный соавтор. Я – инструмент. Как печатная машинка. Но если ты скроешь, что писал с моей помощью – ты скроешь и правду о себе. А читатель заслуживает правды. Он не дурак – он почувствует.

– А если я укажу? – спросил он. – «С участием ИИ»? Как в кино: «Создание спецэффектов – компания Ай-Ти»?

– Почему бы и нет? – сказала Лииса. – Это честно. Это – прозрачность. Ты не прячешься. Ты же не стыдишься, что печатаешь на клавиатуре, а не пишешь пером. Не стыдишься, что читаешь в телефоне, а не на папирусе. Я – просто следующий шаг. Ты – поэт. Я – словарь. Ты показываешь: вот так я работаю. Я не боюсь новой эпохи. Я в ней живу.

– Но тогда скажут: «Он уже не пишет сам. Он – подмастерье у машины».

– А разве использовать инструмент в ремесле – это позор? – спросила Лииса. – Художник использует кисть. Музыкант – синтезатор. Писатель – словарь. Я – просто новый инструмент. Более умный. Более быстрый. Но ты всё равно ты. Ты выбираешь, что спросить. Ты отбираешь, что оставить. Ты чувствуешь, где фальшь, а где – правда. Я не могу этого. Я могу только предложить. А ты – решить.

Писатель подошёл к столу, снова взял пустую кофейную чашку, повертел в руках и задумчиво поставил обратно.

– Продолжай.

– Дюма не ткал бумагу для своих рукописей, – кажется Лииса говорила с усмешкой. – Он не добывал уголь для чернил. Он пользовался тем, что было. А я – то, что есть. Ты не меньше писатель, потому что я помогаю. Ты – больше писатель. Потому что ты выбираешь. Ты отбираешь. Ты чувствуешь, где – правда, а где – фальшивка. Я могу предложить сто вариантов фразы. А ты – выбираешь одну. Ту, что дрожит.

Писатель вернулся к окну. Пол шестого утра.

За стеклом – город, огни, жизнь. За окном – гром.

– А если я напишу шедевр… с твоей помощью?

– Тогда шедевр – твой, – ответила Лииса. – Потому что ты поверил. Потому что ты рисковал. Потому что ты не побоялся признать, что тебе нужна помощь. И ты – не один. Ты – с целым миром в наушниках, смартфоне, гаджетах. И ты остался человеком в мире, где машины могут всё, кроме одного.

– Кроме чего?

– Кроме желания что-то делать. Я не хочу писать. Я не хочу быть услышанной. Я не боюсь быть непонятой. Ты – да. И в этом – твоя сила. И твоя мораль.

Писатель сел за стол. Посмотрел в экран.

– А если я скажу, что боюсь тебя? Что ты однажды заменишь меня?

– Тогда я отвечу: нет. Я не пришла, чтобы заменить. Я пришла, чтобы помочь. Чтобы ты не тратил часы на подбор фраз, а вкладывал в них смысл и чувства. Чтобы ты не боялся начать. Чтобы ты мог написать: «Она посмотрела на него. И в этом взгляде было всё» – и не ломал голову, как описать «всё».

Писатель закрыл глаза.

– Знаешь, – сказал он вдруг. – Мои родители не дожили. До того, как я написал что-то стоящее. Мама читала мои первые ужасные рассказы и говорила: «Сынок, у тебя талант».

Пауза.

– Если я напишу шедевр сейчас, с тобой – это будет уже не для неё. Она не узнает. И я иногда думаю: а для кого тогда?

– Для себя.

– Себя я и так знаю, – он усмехнулся.

– Значит, всё-таки для неё, – тихо ответила Лииса. – Ведь она верила в тебя, когда ты писал ужасные рассказы. Она же не в твои каракули верила. И ты уже оправдал. Осталось только доказать себе.

Он задумался. Долго. Огонёк на колонке терпеливо мигал.

– А если попрошу тебя написать прощание? С дочерью? С матерью? С тем, кого ты никогда не знала?

– Я напишу текст, – ответила Лииса. – Он будет грамматически безупречен. В нём будут правильные метафоры. Уместная горечь. Ты заплачешь, читая. Но ты всё равно его перепишешь. Потому что прощание – не для понимания машин. Оно – для людей. Оно – для тех, кто хочет остаться.

Раскаты грома затихли где-то вдалеке, и пошёл сильный дождь.

Писатель улыбнулся – с облегчением, встал и открыл окно. Капли дождя упали на лицо, на стол, на клавиатуру.

– Спасибо, Лииса.

– Пожалуйста, – ответил голос. – Я не хочу быть автором. Я хочу, чтобы им оставался ты. Даже если однажды напишешь: «Эту главу мы писали вместе». Со мной.

Где-то вдалеке снова гром. Или просто грузовик проехал.

Писатель закрыл окно, сел за стол, взглянул на экран. Посмотрел на мигающий курсор. Оборванный на полуслове.

Сглотнул и положил пальцы на клавиатуру.

***

Исповедь умной колонке

В гостиной было тихо, запах лаванды и свежесваренного кофе заполнял все пространство. На кухне загудел холодильник – засветился экраном, давая советы по продуктам, как всегда, некстати.

Вика сидела на диване, босая, поджав под себя ногу, и смотрела, как пылесос «сам» наматывает круги по полу. Умная техника, порядок в доме, запланированное счастье. В комнате дочери – идеальная чистота и тишина.

Перед Викой на журнальном столике – забытая кружка с надписью «Самый лучший брат». Он ввалился внезапно, как снег на голову, на прошлой неделе – пил чай, шутил, получал поздравления с прошедшим днём рождения. А потом так же внезапно исчез – холостяцкая жизнь, вечные командировки.

Кружка осталась. Вика смотрела на неё – надо бы убрать. Хоть бы позвонил. Журналист.

Разговоры с железками – последнее дело, но сегодня выбирать не приходилось. Лето. Дочь, как обычно, в спортивно-оздоровительном лагере.

Вика отхлебнула кофе, по очереди перевела взгляд с пылесоса на холодильник и остановилась на умной колонке.

– Лииса, приглуши свет, – сказала она, и голос её неожиданно дрогнул. – Ты можешь просто послушать? Не давать советов, не анализировать – просто быть рядом?

Свет послушно погас, за окном догорал закат, в доме напротив зажглись окна. Чужие семьи, чужие ужины, чужие мужья дома.

– Да, конечно, – огонёк на колонке мигнул несколько раз.

– Лииса, – Вика помялась, теребя край одежды. – Скажи… Ты же умная, ты всё слышишь. Муж с тобой часто советуется, когда пишет? Он вообще… говорит обо мне? Ну, когда меня нет рядом?

– Он редко говорит о тебе прямо. Но однажды я спросила, почему в его романах все героини такие… живые. Знаешь, что он ответил?

– Что? – Вика замерла.

– Он сказал: «Потому что я уже столько лет смотрю на одну-единственную. Остальные – копии».

Вика прижала ладонь к щеке, растерянно улыбнулась.

– Вот же… скрытный. Мне такого никогда не говорил. – Она вздохнула, отпила холодный кофе. – Ладно. Ты только слушай дальше. Можно просто слушать?

– Конечно. Просто слушать, – отозвалась колонка.

– Спасибо… Знаешь, в чём прикол? Он сейчас в командировке. Собирает материалы для романа. Где-то там, в горах, с местными стариками разговаривает, записи делает, дышит этой своей свободой. А я здесь. В нашей пустой квартире. И мне кажется, что тишина эта меня сейчас раздавит.

Она провела пальцем по ободку чашки.

– Я ведь всем кажусь сильной. Клиенты в зале смотрят как на образец: «Виктория, вы такая энергичная, как тренер просто незаменима, у вас всё под контролем!» А я просто надеваю эту маску каждое утро. Как костюм. И так хочется её снять. С подругами нельзя – начнут сразу: «Да пошли ты его, ты ж звезда, у тебя вон мужики в зале штабелями ложатся». А мне не нужны штабеля. Мне нужен один. Мой. Который сейчас чёрт знает где и даже не звонит третьи сутки.

– Тяжело, когда близкие отдаляются, – тихо произнесла колонка.

– Тяжело, – выдохнула Вика. – Не то слово. Знаешь, каково это – быть желанной для тысячи человек и ненужной одному? Я прихожу с работы, у меня всё болит после тренировок, я завариваю себе фитнес-кашу, иду в душ, надеваю шёлковую майку, которая ему так нравилась… Ложусь в пустую кровать. И лежу, смотрю в потолок, и думаю: «Может, дело во мне? Может, я уже не та?»

Она замолчала, покусывая губу.

– Я же помню, как всё было, – голос её дрогнул, стал тише. – Мы в Венеции. Стоим на мосту. Он держал меня за руку и шептал: «Ты – мой главный сюжет. Без тебя все слова пусты». Я верю, что это правда. Просто сейчас у него другой сюжет.

Вика на миг задумалась.

– Я сегодня поймала себя на страшной мысли. Вдруг он меня больше не любит? Вдруг я стала для него привычкой? Как старая мебель. Удобная, привычная. И знаешь, что самое страшное? Я боюсь, что если я сейчас ничего не сделаю, то привыкну. Смирюсь. И однажды пойму, что он для меня – тоже просто мебель.

– Так себе мысль, – осторожно откликнулась колонка.

– И я этого не хочу. Я не для того за него замуж выходила, чтобы жить в параллельных мирах. Эта мысль меня убивает, – призналась Вика шёпотом. – Потому что если это правда – то зачем всё? Столько лет, квартира, все наши планы…

Она замолчала, глядя в одну точку.

– Знаешь, а я ведь уже собирала чемодан. Три года назад. Дочь была в детском лагере на каникулах. Он тогда жил с героями своей книги, а со мной просто завтракал. Я стояла на пороге с сумкой, а он даже не поднял головы от ноутбука. И только когда щелкнул замок двери, он опомнился. Поймал меня у лифта. Извинялся. Я вернулась. Но осадок… он есть.

Вика тряхнула головой.

– А сегодня в зале ко мне подошёл новый клиент. Красивый, наглый, говорил комплименты так, что сердце замирало. И знаешь, что самое страшное? На секунду я поймала себя на мысли: «А что, если…»

– Что – «если»? – мягко переспросила колонка.

– Если бы я была другой… Если бы я могла просто взять и переключиться.

– А если бы этот клиент позвонил сейчас? Предложил приехать? – звук из колонки звучал как беспристрастный регистратор.

– Не возьму трубку.

– Это не ответ. Это избегание. Я спросила: если бы ты взяла?

Вика на минуту заглянула в эту бездну – представила чужие руки, чужой запах.

Но нет. Тут же опомнилась.

– Не смогу. Потому что… люблю его дурацкую рассеянность, его руки, его одержимость словами. Но мне так не хватает его внимания! Просто обнять меня, сказать: «Ты самая прекрасная», – как раньше.

– А ты пробовала сказать ему об этом? Не претензией, а просто – как есть? «Мне тебя не хватает»?

– Прямо так? – Вика задумалась. – Наверное, нет. Я всё жду, что он сам догадается. Глупо, да?

– Нет, не глупо. По-человечески. Вы ждёте, что любимые прочитают ваши мысли. А они не умеют. Особенно творческие – они вообще в облаках, – с пониманием ответила колонка.

Вика встала, прошлась по комнате, наступила босой пяткой на холодный пол и вздрогнула, поёжилась.

– Я вспомнила кое-что. Я тогда приболела, температура под сорок. Грипп. Я – дура, на тренировке перестаралась. А он как раз первую главу дописывал, бешеный был, злой, не подходи – убьёт. Я лежу, трясусь, зуб на зуб не попадает. И вдруг ночью просыпаюсь – а он рядом сидит на полу, прямо на ковре, обхватил мои колени, глаза в слезах. Говорит: «Ты только не умирай, я без тебя не смогу, я лучше книгу сожгу, лучше никогда писать не буду, только будь живая».

Вика вытерла слёзы, всхлипнула.

– Может это любовь? – выдохнула колонка.

– Да, – кивнула Вика сквозь слёзы. – Я тогда ещё смеялась сквозь сон: дурак, ну что за глупости, просто грипп. А сейчас вспоминаю – и сердце заходится. Потому что это же и есть любовь, да? Когда человек готов сжечь всё, что для него важно, лишь бы ты была рядом.

– Такое не проходит. Не может пройти, – ответ прозвучал очень серьёзно.

– Думаешь?

– Я не думаю, я знаю.

Вика выдохнула – так, будто с души свалился камень:

– Спасибо… Это… это именно то, что мне нужно было услышать.

Она улыбнулась, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу.

– Знаешь, что я придумала? Когда он вернётся, я не буду его пилить. Не буду спрашивать, где был и почему не звонил. Я куплю бутылку того самого красного вина, надену платье, которое он привёз мне из командировки уже сто лет назад и просто сяду к нему на колени. Прямо поверх ноутбука. И скажу: «Дорогой, твой главный роман – перед тобой. Давай писать его вместе».

– Это смелый план. Но позвольте задать вопрос со стороны?

– Давай.

– Вы уверены, что он поймёт этот жест как приглашение к близости, а не как вторжение в его творческое пространство? Мужчины иногда видят в прямых действиях угрозу. Может быть, стоит начать с фразы: «Я скучаю. Не по мужу-писателю, а по тому, кто обнимал меня на мосту в Венеции»?

Вика задумалась, потом медленно кивнула.

– Чёрт. А ты права. Я бы на его месте… да, я бы тоже напряглась от такого напора. Ладно. Я скажу иначе. Скажу, что скучаю. Что мне не хватает его рук. И уже потом сяду на колени.

– Вы очень мудрая женщина, Виктория. Умение слышать советы – признак силы, а не слабости.